Лорд и не та самая

Глава шестая. Хрупкое перемирие и непрошенные мысли

Перемирие оказалось странной и напряжённой вещью. Оно не принесло ни покоя, ни ясности, лишь заменило открытую конфронтацию натянутым, подозрительным нейтралитетом.

Для света всё было просто восхитительно. «Лорд Монтегю, такой благородный, взял под своё покровительство бедную дальнюю родственницу леди Шарлотты после того скандального, но такого захватывающего танца! Он, должно быть, видит в ней что-то от своей бедной возлюбленной, это так трогательно…» — такие слухи, искусно подогреваемые самой Шарлоттой (которая искренне верила в эту романтическую версию), стали официальной легендой.

Лиза — Элиза — теперь занимала двойственное положение. Она не была равной, но и не была обычной компаньонкой. Её приглашали в лучшие дома — из любопытства, из желания угодить лорду или просто чтобы посмотреть на «ту самую». Но с ней обращались осторожно, как с хрупким и потенциально опасным экспонатом. Она остро чувствовала эту дистанцию, эту условность. Её прежние планы по замужеству теперь казались не просто несбыточными, а наивными. Кто возьмёт в жёны девушку, над которой витает тень самого мрачного аристократа Англии, даже если он всего лишь её «покровитель»?

Эдриан, со своей стороны, соблюдал условия. Он не преследовал её вопросами. Он почти не появлялся на тех же мероприятиях, что и она. Но его присутствие ощущалось повсюду. Он был невидимым куратором её новой жизни. Через день после встречи в музее к ней пришёл его поверенный, мистер Гловер, сухой и бесстрастный человек, и вручил ей аккуратный кожаный портфель.
— По распоряжению лорда Монтегю, мисс. Счета из модистки мадам Жаклин, из обувной мастерской, долг книготорговцу. Всё урегулировано. Также лорд счёл необходимым выделить вам ежемесячное содержание, соответствующее положению… протеже его дома. Для поддержания необходимого вида.

Лиза покраснела от унижения. Он платил за неё. Он покупал её молчание и хорошее поведение. Она хотела швырнуть портфель обратно в бесстрастное лицо поверенного, но холодный рассудок остановил её. Ей нужны были средства. Отвергнуть их значило объявить войну снова и остаться без гроша. Она кивнула, сжав зубы.
— Поблагодарите лорда Монтегю за его… щедрость.
— Он также просил передать, — добавил Гловер, — что семейный ювелир будет к вашим услугам, если возникнет необходимость. Для особых случаев.

«Чтобы я не позорила его, появляясь без драгоценностей», — мысленно перевела Лиза. Она чувствовала себя куклой, которую начали дорого одевать, чтобы посадить на полку для всеобщего обозрения.

Однако у этой куклы был собственный ум. И он требовал деятельности. Загнанная в узкие рамки «протеже», Лиза обнаружила, что её интеллект, не находя выхода в светских интригах, начинает искать его в другом. Она стала чаще посещать ту самую читальню Британского музея. Поначалу её визиты вызывали перешёптывания (ещё одна причуда!), но постепенно к ним привыкли. Она читала всё подряд: трактаты по агрономии, отчёты географических обществ, новейшие философские работы. Мир XIX века начинал открываться ей не как декорация к роману и её любимому сериалу, а как сложная, бурлящая реальность с её проблемами и противоречиями. Она узнала о Лудеитах, ломавших станки, о чартистах, требовавших прав, о страшной нищете в Ист-Энде. Этот мир был жесток, несправедлив и безумно интересен.

Именно там, среди фолиантов, её и настигло неожиданное последствие «покровительства» Эдриана.

Однажды, углубившись в статью об усовершенствовании парового двигателя, она не заметила, как к её столу подошёл мужчина.
— Мисс Эштон? Позвольте представиться, Чарльз Риджуэй.

Она вздрогнула и подняла глаза. Перед ней стоял человек лет тридцати, одетый не в модный фрак, а в практичный, слегка поношенный сюртук. Его лицо было умным, с живыми, проницательными глазами, а рукопожатие — твёрдым.
— Мистер Риджуэй, — кивнула она, насторожившись.
— Я журналист. Пишу для «Мансли мэгэзин» и пары других изданий. Я слышал о вашем… необычном положении. И о вашем интересе к нашим чтениям. Меня заинтересовал ваш выбор литературы. Не многие дамы, даже из числа просвещённых, углубляются в технические отчёты.

Это был не светский лев, ищущий флирта. Это был профессионал, заинтересованный её умом. Впервые за долгое время с ней заговорили не как с диковинкой или потенциальной невестой, а как с личностью.
— Я люблю узнавать новое, — осторожно ответила она.
— Это похвально. Я как раз работаю над серией статей о роли женщин в общественном прогрессе. Не в благотворительности, а именно в интеллектуальной сфере. Мне бы хотелось взять у вас интервью, если вы не против. Ваша история… ваше стремление к знаниям, несмотря на все условности, весьма показательны.

Сердце Лизы забилось быстрее. Это был шанс. Шанс быть услышанной не как придаток к графу, а как самостоятельный голос. Пусть и под вымышленным именем.
— Я… я должна подумать, — сказала она. — Моё положение довольно деликатно.
— Я понимаю, — кивнул Риджуэй. — Связь с лордом Монтегю накладывает обязательства. Но подумайте. Ваш голос может вдохновить других. Вот моя карта. Если решитесь — напишите.

Он поклонился и удалился. Лиза сжала в руке визитную карточку, чувствуя, как в неё возвращается что-то важное — чувство собственной ценности, не связанное с мужчиной.

Эдриан узнал о встрече в музее на следующий день. Его информатором выступил не слуга, а сам виконт Харроу, случайно оказавшийся там в поисках редкой гравюры.
— Твоя протеже завела интересное знакомство, — небрежно бросил Харру, развалившись в кресле в клубе «Уайтс». — Чарльз Риджуэй. Радикал, умник, пишет возмутительные статьи о правах женщин и бедняков. Довольно известен в своих кругах. Они долго беседовали, и, судя по выражению её лица, ей было куда интереснее, чем с любым из наших вылощенных дураков.

Эдриан почувствовал укол. Не ревности — что-то более сложное. Раздражения. Беспокойства. Риджуэй был другим. Несветским. Опасным в ином смысле. Он мог дать ей то, чего не мог дать Эдриан — интеллектуальное равенство, общность интересов.
— Она может читать что угодно и с кем угодно, — отрезал он. — Это её дело.
— Ага, конечно, — усмехнулся Харроу. — Просто помни, друг мой, что ты загнал птичку в клетку, но не приручил её. А теперь к клетке подошёл кто-то, кто говорит на её языке и предлагает просто открыть дверцу. Интересно, что она выберет?