Лорд и не та самая

Глава седьмая. Чужие письма и собственные демоны

Статьи Чарльза Риджуэя оказались для Лизы откровением. Это был не просто набор либеральных идей — это был взрывной заряд прагматизма, критики и странной, почти знакомой надежды на прогресс. Он писал о положении рабочих не с сентиментальным ужасом светского человека, а с холодным анализом экономиста и горячей яростью реформатора. Он разбирал политические институты с едким сарказмом, а о правах женщин говорил не как о благотворительной прихоти, а как о вопросе элементарной справедливости и общественной выгоды.

Читая пожелтевшие оттиски в тишине своей комнаты, Лиза чувствовала, как в ней просыпается голос, который она сама заглушала долгие годы — сначала в своей прошлой жизни, приспосабливаясь к офисной рутине, а потом и здесь, играя роль, чтобы выжить. Этот голос кричал: «Да! Именно так!». Он узнавал в словах Риджуэя отголоски мыслей, которые она считала исключительно своими, современными.

Она ответила на его приглашение. Встретились снова в музее, в самом дальнем зале с египетскими древностями, где даже хранители заходили редко. Разговор был не интервью, а скорее диспутом. Он задавал провокационные вопросы о её взглядах на образование, брак, роль аристократии. Она отвечала осторожно, маскируя современные идеи под «вольные мысли, почерпнутые из книг моей покойной госпожи». Но её аргументы были слишком чёткими, метафорика — слишком свежей.

— Вы поразительны, мисс Эштон, — сказал Риджуэй в конце, его глаза горели искренним интересом. — Ваш ум работает с неженской прямотой. Вы могли бы писать. Или, по крайне мере, вдохновлять на написание.

Он предложил ей стать негласным консультантом для его новой серии статей о положении женщин из «среды, приближённой к аристократии, но не принадлежащей к ней» — компаньонок, гувернанток, бедных родственниц. Это была идеальная прикрытие. Она согласилась.

Так началась её тайная жизнь. Днём — светская протеже лорда Монтегю, вынужденная улыбаться на приёмах и слушать пустые разговоры. По ночам или в редкие свободные часы — мысленный соратник радикального журналиста. Она писала ему пространные заметки, анализируя психологическое давление, финансовую зависимость, ограниченность выбора таких женщин, как она. Она приводила примеры из собственных наблюдений, мастерски меняя имена и обстоятельства. Она чувствовала себя живой. Полезной.

Но эта двойная игра была чревата опасностью. Однажды вечером, возвращаясь с Шарлоттой из званого ужина, их карету остановил грубый крик. Из темноты вынырнула худая, плохо одетая фигура женщины с лихорадочным блеском в глазах.
— Вы! Вы та самая! — прохрипела женщина, тыча пальцем в Лизу. — Прихвостенька лорда! Живёте в шелках, пока такие, как я, детей с голоду хороним! Проклятие вам и вашему покровителю!

Прежде чем кучер успел среагировать, женщина плюнула в сторону кареты и скрылась в переулке. Лиза сидела, вжавшись в сиденье, бледная как полотно. Это был первый раз, когда абстрактная «несправедливость», о которой она писала Риджуэю, обрела лицо и голос. И этот голос обвинял её.

Шарлотта была в ужасе и тотчас по прибытии домой написала взволнованное письмо кузену. На следующее утро мистер Гловер, поверенный Эдриана, явился с двумя рослыми, молчаливыми мужчинами в простой, но добротной одежде.
— Лорд Монтегю нанял для вашей защиты, мисс. Эти люди будут сопровождать вас и леди Шарлотту в публичных местах, не привлекая внимания.

Лиза снова почувствовала смесь унижения и облегчения. Он контролировал. Он защищал. Он не спрашивал. Она — кукла, которую теперь ещё и охраняли.

Эдриан получил письмо Шарлотты и отчёт Гловера одновременно. Его первой реакцией был леденящий страх, сменившийся яростью. Кто посмел? Было ли это случайным нападением уличной сумасшедшей или чем-то более целенаправленным? Его мысли немедленно полетели к Риджуэю. Радикал, чьи статьи могли озлобить против него и его «протеже» кого угодно. Он приказал провести тихое расследование.

Пока слуги рыскали по трущобам в поисках хулиганки, Эдриан боролся с другим, более личным демоном. Отчёт Гловера содержал не только информацию об инциденте. Добросовестный поверенный, привыкший докладывать всё, сообщил и о «повышенной интеллектуальной активности мисс Эштон», о её частых визитах в музей и о «случайных встречах» с неким мистером Риджуэем.

«Случайных». Эдриан сжал листок так, что бумага порвалась. Он видел её в тот вечер после благотворительного вечера. Видел огонь в её глазах, когда она упомянула статьи. Это не было простым любопытством. Это была страсть. Страсть, которой она никогда не делилась бы с ним. Страсть, которую она находила в другом мужчине.

Он хотел послать за ней. Приказать прекратить эти встречи. Напомнить о «перемирии», о её уязвимом положении. Но он помнил её слова: «Тогда я уеду. Сегодня же вечером». И помнил её лицо в музее — гордое, решительное, готовое на всё. Он не мог рисковать. Не мог позволить ей исчезнуть.

Вместо этого он сделал то, что сам потом с трудом мог объяснить. Он послал Гловера купить и доставить в дом Шарлотты всё последнее издание научных и философских журналов, самые передовые (и дорогие) трактаты по экономике и социологии, которые только можно было найти в Лондоне. Без сопроводительного письма. Просто книги. Горы книг.

Когда Лиза увидела этот груз, аккуратно сложенный в её комнате, её охватила буря чувств. Это был не подарок. Это был вызов. «Ты хочешь умного общения? Читай. Но не с ним. Со мной. Вернее, с призраком меня, который наблюдает за тобой издалека». И в то же время… это была потрясающая щедрость. Он угадал её голод. И накормил его, оставаясь невидимым.

Она не поблагодарила. Но в ту ночь не писала заметок для Риджуэя. Она читала. И мысленно спорила с Эдрианом, представляя, что он где-то там, в своём мрачном особняке, читает то же самое. Это была самая странная и самая интимная беседа в её жизни.

Расследование нападения дало плоды. Женщину нашли. Её звали Молли, она была вдовой ткача, погибшего на фабрике. Оставшись с тремя детьми, она скатилась на самое дно. На неё вышли не через полицию, а через сеть мелких информаторов, которых держал на содержании Харроу (у того были свои тёмные делишки). Выяснилось, что Молли действовала не по чьему-то наущению. Она была пьяна и озлоблена, а спровоцировал её… памфлет. Дешёвый, ядовитый листок, в котором среди прочего клеймили «бездушных аристократов, покупающих себе игрушки в виде бедных родственниц, пока народ голодает». В памфлете не было имён, но описание «скандальной протеже одного мрачного лорда, чья возлюбленная так подозрительно умерла» было достаточно прозрачным.