Лорд и не та самая

Глава восьмая. Диалог в антракте

Предложение Эдриана — «обсуждать со мной» — повисло в воздухе между ними как неловкое, но нерушимое обещание. Никто из них не знал, как к нему подступиться. Обедать вместе? Невозможно. Встречаться в музее? Слишком публично. Переписка? Слишком похоже на роман в письмах, а они оба чурались этой слащавой условности.

Решение, как это часто бывает в их странных отношениях, пришло само, подпитанное внешними обстоятельствами. Шарлотта, всегда стремившаяся к развлечениям, уговорила кузена составить ей компанию (и, конечно, «бедную Лили») в поездке в оперу. «Это же «Севильский цирюльник», кузен! Весело и совсем не трагично! Ты должен выбраться!»

Эдриан согласился с плохо скрываемым нежеланием, но согласился. Лиза, увидев билеты, внутренне застонала. Ещё один вечер напоказ. Но она не могла отказать Шарлотте.

Оперный театр Ковент-Гардена в тот вечер был переполнен. Блеск люстр, шелест шелка, густой запах духов и возбуждённых тел. Их ложа, благодаря титулу и богатству Монтегю, была одной из лучших — достаточно уединённая, с хорошим обзором. Эдриан занял место в глубине, в тени бархатного занавеса, как будто пытаясь раствориться. Лиза села рядом с Шарлоттой на переднем плане, чувствуя на себе десятки взглядов. Сплетня о «протеже лорда» всё ещё кормила свет.

Музыка началась. Весёлая, стремительная увертюра Россини подняла настроение залу. Но для Лизы опера была пыткой. Не потому, что она не любила музыку, а потому, что она была символом всего, что она ненавидела в этом обществе — показного, пустого, лицемерного. Аристократы аплодировали истории о ловком слуге, обманывающем старого опекуна, сами будучи хозяевами сотен таких же бесправных слуг. Они смеялись над глупостью Базилио, сами погрязнув в суевериях и предрассудках.

Она сидела, выпрямив спину, с непроницаемым лицом, но внутри кипела. Её пальцы судорожно сжимали веер. В антракте, когда Шарлотта умчалась в соседнюю ложу делиться восторгами, Лиза осталась одна с Эдрианом. Слуги принесли шампанское. Он молча налил два бокала, протянул один ей.

— Вы выглядите так, будто собираетесь бросить это в певцов, — тихо заметил он.
— Мысль была, — отрезала она, принимая бокал. — Особенно в том месте, где граф Альмавива распевает о достоинствах знатного рода. Иронично, не находите?
— Это опера, мисс Эштон. Фарс. Никто не принимает её всерьёз.
— Вот именно! — она повернулась к нему, и глаза её горели в полумраке ложи. — Весь этот вечер — фарс. Они притворяются, что наслаждаются искусством, а на деле демонстрируют своё положение. Вы притворяетесь, что делаете одолжение кузине, а на самом деле… я даже не знаю, зачем вы здесь. Я притворяюсь, что я — это я. Сплошная ложь под красивую музыку.

Он смотрел на неё, и в его глазах не было привычного осуждения. Было усталое понимание.
— Вы читали памфлеты Риджуэя о лицемерии светских развлечений? — спросил он. Вопрос прозвучал не как обвинение, а как констатация.
— Читала. И согласна с каждым словом. Вы, наверное, считаете это ересью.
— Я считаю, — медленно начал он, отхлебнув шампанского, — что Риджуэй, как и многие радикалы, бьёт по симптомам, а не по болезни. Он видит лицемерие здесь, — он махнул рукой в сторону зала, — но не предлагает, что делать с природной человеческой склонностью к иерархии и демонстрации статуса. Отменить оперу? Заставить всех ходить в простой одежде? Это утопия. Люди найдут новый способ отличаться друг от друга.

Это был не гневный отпор, а аргумент. Первый в их истории настоящий интеллектуальный аргумент. Лиза почувствовала прилив адреналина.
— А вы не думаете, что дело не в «природной склонности», а в воспитании? В системе, которая с детства внушает одним, что они лучше, а другим — что они должны служить? — её голос звучал горячо, но тихо, чтобы не слышали в соседних ложах.
— Думаю, — ответил он с той же спокойной, аналитической интонацией, — что система выросла из каких-то потребностей. И ломать её, не предложив ничего взамен, жестоко. Взять хотя бы этих самых слуг. Риджуэй кричит об их угнетении. Но что будет с ними, если мы завтра отменим аристократию? Они останутся без работы, без крова, без гарантий. Ваш друг предлагает революцию. Я же… — он запнулся, — я не знаю, что предлагаю. Но знаю, что снос дома в зимнюю стужу — не лучший способ помочь тем, кто внутри.

Лиза слушала, и её гнев начал сменяться изумлением. Он не был просто тупым консерватором. Он мыслил. Сложно, системно, с учётом последствий.
— Вы… вы читали не только памфлеты, — выдохнула она. — Вы читали ответы его оппонентов. Консерваторов. Мальтуса, наверное.
— Читал, — подтвердил он. — И нахожу Мальтуса таким же однобоким, как и Риджуэя. Мир не чёрно-белый, мисс Эштон. Он… — он искал слово, — оттенки серого. И грязи.

Они смотрели друг на друга поверх бокалов. Шум зала, смех, звон бокалов — всё это отступило. Была только эта странная, натянутая тишина между ними, наполненная значением сказанного.
— Вы прислали мне книги с вашими пометками, — сказала она вдруг.
Он кивнул, не отводя взгляда.
— Я подумал, что если уж вы решили штурмовать цитадель моих убеждений, то должны знать, где находятся бойницы.
— Это честно.
— Я стараюсь быть честным с вами. Это… единственный способ, который я пока нашёл.

Он снова назвал её «вы», отступив от интимного «Элиза». Но это «вы» звучало теперь иначе — как признание равного собеседника.
— Мои заметки для Риджуэя… — начала она и замолчала.
— Я не требую их видеть, — быстро сказал он. — Это ваше дело. Но если в них есть что-то, что вы хотите обсудить… без посредников… я готов выслушать. И, возможно, поспорить.

Это было больше, чем она могла ожидать. Гораздо больше.
— Хорошо, — прошептала она. — Возможно. Когда-нибудь.

В ложу ворвалась Шарлотта, сияющая и запыхавшаяся. «О боже, вы пропустили такой разговор! Леди Тислвуд уверяет, что примадонна в ссоре с баритоном!»
Эдриан и Лиза обменялись быстрым, почти незаметным взглядом — взглядом сообщников, только что заключивших тайный пакт поверх светской чепухи. И в этот раз в его взгляде не было мавзолейной скорби. Был интерес. Вызов.