Лорд и не та самая

Глава одиннадцатая. Гроза в сезоне

Их шахматный дуэт не остался незамеченным. Герцогиня Лэнгфорд, женщина, чьё мнение значило больше, чем десяток светских хроникёрш, вскользь упомянула об «удивительном интеллектуальном сродстве» графа Монтегю и его протеже в разговоре с близкой подругой. Этого было достаточно. Сплетня мутировала. Из истории о «скорбящем лорде и его странной фаворитке» она превратилась в нечто более сложное и угрожающее для устоев: «Лорд Монтегю нашёл в мисс Эштон не только утешение, но и равную по уму собеседницу. Говорят, они играют в шахматы наравне. Поразительно, не правда ли?».

«Поразительно» в устах света было синонимом «неприлично». Равенство, особенно интеллектуальное, между мужчиной и женщиной их положения, считалось почти непристойным. Женщина могла быть остроумной, но не глубокой. Могла вдохновлять, но не оспаривать. Лиза своим поведением — танцем, цветом платья, а теперь и шахматами — нарушала все неписаные правила. И Эдриан не просто позволял ей это, он, казалось, поощрял.

Это привлекло внимание не только праздных зевак, но и тех, кто видел в Эдриане политическую фигуру, пусть и пассивную. Его семья была старинной, влиятельной, богатой. Его переход от траура к… к чему бы то ни было с этой девушкой мог иметь последствия.

Первой забила тревогу мать Эдриана, леди Монтегю. Она явилась к нему в особняк без предупреждения, как лавина в чёрном бархате и кружевах.
— Что это за спектакль, Эдриан? — начала она без предисловий, садясь в кресло, будто на трон. — Шахматы? Публичные разговоры? Она позволила себе лиловое! Ты что, решил окончательно погубить репутацию нашего дома?
— Моя репутация, матушка, переживёт лиловое платье, — сухо ответил он, стоя у камина в своей привычной позе, но сегодня в ней не было расслабленности.
— Нет, не переживёт! О тебе говорят как о чудаке, попавшем под каблук какой-то выскочки! Кто она такая? Откуда? Почему ты позволяешь ей так себя вести?
— Она ведёт себя как интеллигентная женщина, что, согласитесь, редкость в нашем кругу, — парировал он.
— Интеллигентная! — фыркнула леди Монтегю. — Она компаньонка, Эдриан! Её место — в тени! Ты выставляешь её напоказ, как учёную собачку! Или… — её взгляд стал холодным и проницательным, — или ты питаешь к ней серьёзные намерения? После Лилиан? После всех наших надежд?

Эдриан почувствовал, как сжимаются его челюсти.
— Мои намерения — моё дело.
— Нет! — она ударила тростью о пол. — Это дело семьи! Ты последний Монтегю в прямой линии! Ты должен жениться на девушке своего круга, с состоянием, с родословной, а не на какой-то… северной дикарке с сомнительным прошлым! Что ты о ней знаешь? Кто поручится за её происхождение?

Его собственная, давно таившаяся тревога кольнула его под рёбра. Он знал о ней всё и ничего. Знавал её душу по заметкам и шахматным ходам, но не знал её истории. И леди Монтегю, сама того не ведая, нажала на больное место.
— Её происхождение меня не интересует, — сказал он, но это прозвучало фальшиво даже для его собственных ушей.
— Тогда ты глупец, — отрезала мать. — Если ты не образумишься, я буду вынуждена принять меры. Леди Шарлотта слишком мягкосердечна. Пора вернуть эту девушку туда, откуда она взялась.

Угроза была произнесена. Эдриан понял: его мать, с её связями и железной волей, сможет сделать жизнь Лизы невыносимой, а может, и вовсе выслать её из Лондона под благовидным предлогом. Его покровительство, оказалось, имеет пределы.

Пока Эдриан отражал атаку на семейном фронте, Лиза столкнулась с угрозой с другой стороны. Чарльз Риджуэй, её радикальный собеседник, начал проявлять настойчивость. Восхищение её умом постепенно перерастало в нечто большее. Он пригласил её не в музей, а на лекцию в небольшой, полуподпольный клуб реформаторов. «Там вы увидите настоящую Англию, мисс Эштон, а не её позолоченную оболочку».

Лиза колебалась. Это было опасно. Если бы об этом узнали, скандал был бы неминуем. Но любопытство и чувство долга перед тем самым «голосом из толпы», что плевал на её карету, тянули её туда. Она решилась, но с условиями: инкогнито, в простом платье, и всего на час.

Вечером, под предлогом головной боли, она улизнула из дома, накинув тёмный плащ с капюшоном. Клуб располагался в неблагополучном районе. Запах дешёвого джина, пота и пыли ударил ей в нос. В душном подвале, освещённом коптящими лампами, собралось человек тридцать — рабочие, мелкие лавочники, несколько женщин с усталыми, но горящими глазами. Риджуэй говорил о необходимости профсоюзов. Его слова были пламенными, конкретными. Лиза, затерявшаяся в тени у стены, слушала, заворожённая. Это была другая реальность. Грубая, честная, отчаянная.

После лекции Риджуэй нашёл её.
— Ну как? Не испугались?
— Испугалась, — честно призналась она. — Но это важно.
— Вы — удивительная, — он смотрел на неё с обожанием, которое уже не скрывал. — Вы могли бы быть нашей голосом там, наверху. Ваш ум, ваше положение возле Монтегю… вы могли бы многое изменить.
— Моё положение шатко, — возразила она. — Я не имею реального влияния.
— Но он слушает вас! — настаивал Риджуэй. — Я вижу перемены в его публичных высказываниях. Он стал осторожнее, в его речах появились нотки… если не сочувствия, то хотя бы анализа. Это ваша работа.

Лиза смутилась. Она не думала, что их частные споры могут иметь какие-то последствия вовне.
— Я не могу быть вашим шпионом или орудием, мистер Риджуэй.
— Я не прошу вас шпионить. Я прошу вас… оставаться собой. И если будет возможность, мягко направлять его в нужное русло. Ради дела.

Он взял её руку. Его пальцы были тёплыми и шершавыми от работы с пером и типографской краской.
— Я знаю, что между вами что-то есть. Не отрицайте. Но помните: его мир — это мир компромиссов и условностей. Он никогда не пойдёт против своего класса по-настоящему. А вы… вы можете. У вас хватит смелости.

Его слова были и лестью, и ловушкой. Он предлагал ей миссию, смысл. Но ценой могла стать её хрупкая, только что наладившаяся связь с Эдрианом. Она вынула руку.
— Мне пора.