Лорд и не та самая

Глава тринадцатая. Ужин у львицы

Приготовления к ужину у леди Монтегю напоминали подготовку к военному походу. Шарлотта была в панике: «Тётя Агата! О боже, она съест нас на завтрак! Лили, ты должна быть идеальной! Ни одного лишнего слова!»

Но Лиза чувствовала странное спокойствие. У неё был план. И союзник. Она действительно надела лиловое — не кричащее, а глубокого, благородного оттенка аметиста, который подчёркивал её глаза и говорил о вкусе, а не о вызове. Она убрала волосы в строгую, но элегантную причёску, надела минимум украшений — лишь тонкую серебряную цепочку с небольшим аметистом (подарок Шарлотты, но он идеально подходил). Она выглядела не как дерзкая выскочка, а как уверенная в себе молодая женщина с собственным достоинством.

Эдриан, встретив их в холле особняка матери на Мэйфэр, оценил её взглядом профессионала. Он был в безупречном тёмно-синем фраке, но на этот раз на лацкане не было чёрной траурной ленты. Мелкая, но значимая деталь. Он подал ей руку, и его прикосновение было твёрдым, ободряющим.
— Помни, — тихо сказал он, пока Шарлотта снимала накидку. — Она будет атаковать с флангов. Личными вопросами. Иронией. Ты не защищайся. Контратакуй. Умом. Ты можешь.

Леди Монтегю приняла их в салоне цвета бордо и золота, который больше походил на тронный зал. Сама она, в чёрном бархатном платье с высокой горжеткой, восседала в кресле у камина, как инквизитор. Её взгляд, холодный и проницательный, скользнул по Лизе с ног до головы, задержался на лиловом платье, но не дрогнул.
— Наконец-то, — произнесла она ледяным тоном. — Шарлотта, дорогая, ты поправилась. А это, должно быть, твоя… компаньонка.

Представление было намеренно унизительным. Лиза сделала безупречный реверанс.
— Элиза Эштон, миледи. Благодарю за приглашение.
— Эштон, — протянула леди Монтегю, будто пробуя фамилию на вкус. — С Нортумберленда, кажется? Дикие края. Должно быть, скучаете по просторам.

— Я нахожу просторы лондонских библиотек не менее захватывающими, — парировала Лиза со слабой улыбкой.

Бровь леди Монтегю дрогнула. Первый удар был отбит. За ужином, за которым присутствовали лишь они четверо, началась основная битва. Леди Монтегю, игнорируя Лизу, говорила с Эдрианом о политике, о семейных делах, о необходимости его скорейшего возвращения в парламент и, конечно, о выгодной партии с дочерью маркиза.

Эдриан отвечал односложно, но его мать была настойчива. Затем она внезапно повернулась к Лизе:
— А вы, мисс Эштон, следите за политикой? Или увлечения молодых девушек лежат в иной плоскости?
— Я нахожу политику прикладным продолжением философии, миледи, — ответила Лиза, откладывая вилку. — Особенно когда она касается вопросов благосостояния. Например, закон о бедных — это не просто статья расходов, это отражение того, как общество видит своё будущее.

Леди Монтегю прищурилась.
— Глубокомысленно. Вы почерпнули эти идеи из… романов?
— Из отчётов Королевской комиссии, в основном, — невозмутимо ответила Лиза. — И из личных наблюдений. Недавно я имела возможность увидеть, как разумные реформы в управлении поместьем могут повысить не только доходность, но и лояльность арендаторов. Это взаимовыгодно.

Она говорила спокойно, фактологично, ссылаясь на конкретные цифры и случаи из поездки в Хоторн. Эдриан слушал, скрывая улыбку за бокалом вина. Его мать была ошеломлена. Она ожидала робости, глупости или наглости. Она получила аналитический доклад.

— Интересно, — сухо сказала леди Монтегю. — И кто же, позвольте спросить, вдохновил эти… наблюдения?
— Жизнь, — просто ответила Лиза. — И книги. Лорд Монтегю был так добр, что предоставил мне доступ к своей библиотеке и… к практическим задачам. Это бесценный опыт.

Она сделала ему комплимент, оставаясь в рамках приличий. Леди Монтегю не могла найти за что зацепиться. Разговор стал напоминать шахматную партию, где Лиза не защищалась, а владела инициативой, переводя разговор в плоскость, где была сильна.

Когда дамы удалились в гостиную, оставив мужчин с портвейном (хотя Эдриан почти не пил), леди Монтегю сменила тактику. Стала расспрашивать о семье, о «бедной тётушке». Лиза, пользуясь легендой, которую когда-то рассказала Эдриану, виртуозно отвечала, обходя острые углы. Она чувствовала, что выигрывает. Холодная уважительность в глазах леди Монтегю сменилась настороженным, вынужденным уважением.

Перед отъездом леди Монтегю взяла Эдриана под руку и отвела в сторону. Лиза слышала отрывки:
— …умна, что опасно…
— …не её положение, Эдриан, пойми…
— …похожа на ту… но это не она…

Эдриан ответил что-то тихое, но твёрдое. Его мать вздохнула, бросив на Лизу последний, непроницаемый взгляд, и удалилась.

Обратная дорога была победной. Шарлотта ликовала: «Она была совершенна, кузен! Тётя Агата даже не нашла, к чему придраться!»
Эдриан молчал, но его удовлетворение витало в воздухе кареты.

Он проводил их до дома, но на пороге задержал Лизу, пока Шарлотта поднималась.
— Ты была блестяща, — сказал он тихо. — Она не ожидала такого.
— Мы были блестящи, — поправила она. — Твой намёк на библиотеку и практические задачи сработал.
— Это была не лесть. Это правда.

Они стояли в полумраке прихожей, освещённой лишь одной лампой. Напряжение битвы спало, оставив после себя дрожащую, электрическую близость. Адреналин ещё пульсировал в крови. Он смотрел на неё — на её сияющие победоносным огнём глаза, на её уверенную осанку, на губы, тронутые лёгкой улыбкой.

И тогда он сделал это. Не как рыцарь, склонившийся перед дамой. Не как покровитель, берущий своё. Как человек, больше не способный сдерживать то, что рвалось наружу неделями, месяцами.

Он шагнул вперёд, закрывая её собой от пустого холла. Его руки поднялись, охватили её лицо — осторожно, но без права на отступление. И он поцеловал её.

Это был не нежный, вопросительный поцелуй. Это был поцелуй-утверждение. Поцелуй-завоевание и в то же время — капитуляция. В нём была вся ярость их споров, вся напряжённость шахматных баталий, вся общность пережитого в Хоторне, вся яростная защита и тревога за неё. Его губы были тёплыми, твёрдыми, безжалостно искренними.