Лорд и не та самая

Глава четырнадцатая. Между молотом и наковальней

После поцелуя мир не перевернулся в одночасье. Он стал одновременно острее и расплывчатее. Лиза просыпалась с призрачным ощущением его губ на своих и странной, двоякой памятью в сердце. Она ловила себя на том, что думает о нём не как о противнике или союзнике по реформам, а как о мужчине. О его руках, державших её лицо. О его сбившемся дыхании. Это было одновременно пугающе и пьяняще.

Эдриан же, напротив, будто отступил. Несколько дней не было ни книг, ни записок через Гловера. Лиза ловила себя на тревоге: он сожалеет? Испугался собственной дерзости? Её гордость боролась с желанием что-то предпринять. Но она выдержала. Если это была новая игра, она не собиралась делать первый ход.

Ответ пришёл на пятый день, и не так, как она ожидала. Вместо Гловера к дому Шарлотты подъехала карета самого Эдриана. Он прислал за ней записку, в которой не было ни намёка на личное, лишь сухая деловая просьба: «Требуется ваше мнение по проекту школьного устава для Хоторна. В поместье. Сегодня. Э.М.»

Шарлотта, прочитав записку через плечо Лизы, ахнула: «Опять в поместье? Одну? Лили, это совсем неприлично!»
— Это работа, Шарлотта, — ответила Лиза, уже надевая перчатки, сердце колотясь где-то в горле. — Лорд Монтегю ценит мой практический взгляд. А вы же хотите, чтобы я была полезной?

В карете она обнаружила не его, а лишь толстую папку с бумагами на сиденье. И новую записку: «Изучите по дороге. Мы обсудим на месте. Э.М.»

Это был щит. Формальность. Прикрытие для встречи. Она улыбнулась про себя. Он всё ещё играл по правилам, даже нарушая их.

В Хоторне он ждал её не в доме, а у строящегося здания будущей школы — небольшого, но прочного кирпичного строения на окраине деревни. Он стоял, разговаривая с прорабом, в простой рубашке с закатанными рукавами, без сюртука. Увидев её, кивнул деловито, но в его глазах, когда они встретились, промелькнула молния — быстрая, горячая, тут же погашенная.

— Мисс Эштон. Ваше мнение о плане. — Он протянул ей чертежи.
Она взяла их, чувствуя, как пальцы слегка дрожат. Они начали обсуждать — количество комнат, освещение, отопление. Их разговор был сосредоточенным, профессиональным. Ни намёка на ночь у порога. Но под этим деловым слоем текло что-то иное. Он стоял слишком близко, чтобы это было необходимо. Его плечо иногда касалось её плеча, когда он указывал на деталь чертежа. Её голос звучал чуть выше обычного.

Когда прораб ушёл, они остались одни внутри пустого каркаса здания, в пыльных лучах солнца, пробивавшихся через ещё незастеклённые окна.
— Ты прочитал мою записку о Брауне? — спросила она, чтобы разрядить напряжение.
— Прочитал. И согласен. Ищем замену. Твоя идея насчёт выпускника университета… смелая.
— А что, разве лорд Монтегю боится смелых идей? — она бросила на него вызов взглядом.
— Лорд Монтегю, — он шагнул ближе, отрезая ей путь к выходу, — боится только одного. Что эта смелая идея в лиловом платье однажды снова сбежит на лекцию к радикалам.

Он снова был рядом. Запах его кожи, смешанный с запахом дерева и пыли, ударил ей в голову.
— Я же сказала, что больше не буду.
— Слова — слова. Я хочу гарантий.
— Каких? — её дыхание участилось.
Он не ответил. Вместо этого его рука потянулась и сорвала с её шляпки маленькую, декоративную шпильку в виде бабочки.
— Залог, — сказал он, зажимая её в кулаке. — Пока я её держу, ты никуда не денешься.
— Это абсурд, — прошептала она, но не отступила.
— Весь этот мир абсурден, — его голос опустился до хриплого шёпота. — Ты самое абсурдное и прекрасное, что в нём есть. И я не знаю, что с тобой делать. После той ночи… я не могу думать ни о чём другом.

Признание, вырванное из него, прозвучало как стон. Он выглядел измученным, как будто не спал все эти дни.
— А ты думал, я могу? — выдохнула она. — Ты исчез.
— Я боялся, — он признался, отводя глаза. — Боялся, что это был порыв. Ошибка. Что ты… что ты увидишь в этом только продолжение контроля. Или сожалеешь.

Она взяла его руку — ту, что сжимала шпильку, — и медленно разжала пальцы. Бабочка лежала на его ладони.
— Я не сожалею, — сказала она чётко, глядя ему прямо в глаза. — И это не контроль. Это… взаимный залог. — И, поднявшись на цыпочки, она быстро, почти нежно, поцеловала его в угол губ. — Вот.

Он замер, поражённый. Потом его руки обхватили её талию, прижали к себе, и он поцеловал её уже не как в ту ночь — яростно, а глубоко, медленно, с нарастающей, почти болезненной нежностью, как будто боялся раздавить. И в этом поцелуе не было ни тени Лилиан. Была только Лиза. Его Лиза. С её дерзостью, её умом, её огнём, который теперь отвечал на его собственный.

Их прервал отдалённый крик. Они разъединились, запыхавшиеся. Из-за угла выскочил запыхавшийся конюх.
— Милорд! Милорд! В Лондоне беда! К вам! Срочно!

Лицо Эдриана стало каменным.
— Какая беда?
— Ваша матушка, милорд… и какой-то журналист! В газетах! Все говорят!

Холодная струя страха пробежала по спине Лизы. Эдриан схватил её за руку.
— Едем. Сейчас.

Обратная дорога в Лондон была кошмаром. Эдриан молчал, его челюсть была напряжена до боли. Лиза, листая купленную на почтовой станции газету, чувствовала, как её тошнит.

Это была не та газета, где публиковался Риджуэй. Это была жёлтая, скандальная листовка «Ежедневный шепот». На первой полосе, под кричащим заголовком «СКАНДАЛ В ДОМЕ МОНТЕГЮ: ЛОРД И ЕГО «ВОСКРЕСШАЯ» НЕВЕСТА?», была напечатана умело составленная статья. Там не было прямых обвинений, но ядовито смешивались факты: траур Эдриана, поразительное сходство Лизы с умершей Лилиан Эштон (с намёком, что это не случайность), её внезапное появление в высшем свете, покровительство лорда, её «эксцентричное» поведение (танец, лиловое платье, шахматы). И главный удар: анонимный источник «из близких к семье кругов» намекал, что леди Монтегю глубоко обеспокоена «сомнительным прошлым» этой особы и её «тлетворным влиянием» на сына.