Лорд и не та самая

Глава пятнадцатая. Объявление войны и первая линия обороны

Объявление о помолвке лорда Эдриана Монтегю и мисс Элизы (теперь официально — Лизы) Эштон в утренних газетах произвело эффект разорвавшейся бомбы. «Таймс» опубликовала сухой, лаконичный текст, как и положено столь серьёзному изданию: «Лорд Эдриан Монтегю имеет честь объявить о своей помолвке с мисс Элизой Эштон». «Морнинг Пост» добавила немного цвета: «…после продолжительного знакомства, основанного на взаимном уважении и общности интересов».

Это был щит, брошенный прямо в лицо скандальной статье. Подтекст был ясен: лорд не просто не отрицает связь — он возводит её в законный, почётный статус. Всё, что было сказано о девушке ранее, теперь становилось оскорблением будущей леди Монтегю.

Первой реакцией света был шок, затем — взрыв. Салоны, клубы, будуары гудели как растревоженные ульи.
— Он женится на ней! На этой… компаньонке!
— После Лилиан! Это кощунство!
— Или гениальный ход… Вы видели, как она говорила с леди Монтегю? Девушка не простая.
— Деньги? У неё же нет ни гроша!
— Может, она и вправду… та самая? Воскресшая?

Последняя сплетня, самая дикая, начала набирать обороты. Некоторые, с поэтическим или истеричным складом ума, находили в этой истории готический роман: скорбящий лорд, девушка-двойник, таинственное воскрешение любви. Это был опасный кульбит, но он отвлекал от обвинений в мошенничестве, переводя историю в плоскость сенсационной романтики.

Леди Монтегю ответила молчанием. Но это было громовое, яростное молчание. Она не отправила опровержения, не поздравила сына. Она просто исчезла из поля зрения, закрывшись в своём загородном поместье. Все понимали — это затишье перед бурей.

Для Лизы первый день «невесты» был похож на переход через минное поле. Шарлотта, придя в себя, металась между восторгом («Ты будешь леди! Моя кузина!») и ужасом («Но что скажут люди?!»). Дом осаждали визитёры: любопытные, льстивые, те, кто хотел быть первым, чтобы засвидетельствовать почтение будущей леди, и те, кто пришёл уколоть.

Лиза принимала их в гостиной вместе с Шарлоттой. Она была спокойна, вежлива и непроницаема. На осторожные расспросы о «скоропалительном решении» отвечала с лёгкой улыбкой: «Когда находишь родственную душу, время теряет значение, не правда ли?». На намёки о её прошлом парировала: «Лорд Монтегю ценит настоящее и будущее, как и я». Она использовала весь арсенал светской двусмысленности, которому научилась, и делала это виртуозно. Она не оправдывалась. Она владела положением.

Эдриан появился только вечером. Он вошёл без доклада, и его присутствие сразу изменило атмосферу в доме. Он был в чёрном, но безупречном сюртуке, его лицо — маской холодного достоинства. Он поклонился, поцеловал руку Шарлотте, а затем — долгим, демонстративным поцелуем задержал руку Лизы. Взгляд, который он ей бросил, говорил: «Держись. Я здесь».

— Дорогая, — сказал он громко, чтобы слышали притихшие в углу визитёры, — я приехал обсудить список гостей для официального ужина в честь нашей помолвки. Думаю, он должен быть… избирательным.

Это был вызов. Он не просто признавал её — он сразу вовлекал в дела своего дома, давая понять, что она будет не украшением, а хозяйкой.

Когда последние гости, подавленные и ошеломлённые, удалились, Эдриан остался наедине с Лизой в опустевшей гостиной. Маска спала. Он выглядел смертельно усталым.
— Ну? — спросил он, снимая перчатки.
— Выдержим, — ответила она, но голос её дрогнул. Весь день она была крепостью, и только сейчас дала слабину.
Он подошёл и, не говоря ни слова, обнял её. Не как любовник, а как усталый солдат, нашедший опору. Она уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как дрожь проходит по её телу.
— Мать отозвала все средства из моего распоряжения, — тихо сказал он. — Через доверенных лиц. Она пытается оказать финансовое давление.
— Что это значит?
— Значит, что содержание поместий, мои личные расходы… всё под вопросом. Пока я не «одумаюсь». — Он усмехнулся беззвучно. — Она всегда играла в долгую.
— А мы? — спросила Лиза, отстраняясь и глядя ему в глаза.
— У меня есть собственные капиталы, не связанные с семейным трастом. Не такие огромные, но достаточные. И есть Хоторн. Наш проект. Он должен начать приносить стабильный доход, если мы всё сделаем правильно. — Он провёл рукой по лицу. — Это будет нелегко. Ты готова к жизни не в роскоши, а в… умеренном достатке с перспективой?
— Я готова к жизни с тобой, — сказала она просто. — Роскошь меня никогда не интересовала.

Он сжал её руки.
— Есть ещё одна проблема. Риджуэй.
Лиза поморщилась. Она почти забыла о нём в водовороте событий.
— Он написал мне, — продолжал Эдриан. — Поздравил. И спросил, не означает ли это, что я «присоединяюсь к лагерю прогресса». Он видит в тебе свою победу. Троянского коня в моём лагере.
— Он ошибается, — твёрдо сказала Лиза. — Я не чей-то агент. Я на своей стороне. На нашей.
— Я знаю. Но он этого не поймёт. И когда поймёт, что ты не будешь его рупором… он может стать опасным. Обиженный поклонник с пером — хуже, чем десяток Фоули.

Они стояли, обнявшись, в полумраке комнаты, и буря бушевала за стенами этого дома — финансовая, светская, медийная. Но здесь, в этом тихом кругу из двоих, была странная, выстраданная уверенность.
— По плану, — сказала Лиза. — Завтра я напишу ему. Поблагодарю за поздравления. И вежливо, но недвусмысленно дам понять, что моя общественная деятельность теперь будет сосредоточена на конкретных проектах в поместье моего будущего мужа. Без политических лозунгов.
— Блестяще, — в его глазах мелькнуло восхищение. — Ты учишься.
— У меня хороший учитель, — она улыбнулась. — Жесткий, но эффективный.

На следующий день, как и планировалось, Лиза отправила письмо Риджуэю. А Эдриан начал действовать на другом фронте. Он пригласил к себе старейших и наиболее уважаемых друзей своего покойного отца — не сплетников, а людей дела, банкиров, судей, отставных военных. Он не оправдывался. Он представил им Лизу как «женщину выдающегося ума и характера, чьи идеи уже преображают Хоторн», и показал цифры, планы, проекты школы. Он говорил с ними на языке, который они понимали: эффективность, устойчивость, наследие. Он просил не одобрения, а просто невмешательства. И многие, глядя на твёрдого, решительного молодого лорда (впервые за годы видя его по-настоящему живым), кивали. Они не одобряли, но уважали его право на выбор.