Лорд и не та самая

Эпилог. Новая старая игра

Лиза осталась. Не в его доме — он снял для неё небольшую квартиру в соседнем здании, соблюдая призраки условностей двух эпох сразу. Это было практично, рационально и, как ни странно, утешительно. Они начинали с нуля, с чётких границ, как в их первое перемирие.

Их дни теперь были посвящены не управлению поместьем, а исследованию лабиринта памяти и бумаг. Доктор Эдриан Монтгомери (он настаивал на этой фамилии, слегка изменённой, чтобы отделить себя от предка, хотя сходство было поразительным) приносил из архивов и библиотек оцифрованные копии дневников, писем, хозяйственных книг лорда Монтегю. Они сидели за его большим столом, заваленным распечатками и ноутбуками, и работали.

Для Эдриана-историка это была сбывшаяся мечта и личный кошмар. Он имел перед собой живой источник, который знал контекст, скрытые мотивы, личные шутки и боль автора документов. Лиза могла указать на строчку: «Сегодня Э. вновь завела речь о канализации для коттеджей», и добавить: «Это потому, что накануне я видела, как ребёнок Джонсов выливает ночной горшок прямо у порога». Она оживляла сухие тексты, и его диссертация превращалась из научного труда в расшифровку собственной, забытой жизни.

Для Лизы это было мучительно и исцеляюще одновременно. Она перечитывала его старые слова — его любовь, его горе после её исчезновения, его упорные поиски, его постепенное возвращение к жизни и работе. Она видела, как её «Эдриан» превращался в того самого «прогрессивного лорда» из учебников, но делал это, неся в сердце её образ. Это было горьким утешением.

Но самым странным и важным был процесс синхронизации. Он рассказывал ей свои «сны» — яркие, навязчивые образы, не поддававшиеся логике. Запах конского пота и яблок. Ощущение тяжёлого бархата на плечах. Вкус слишком сладкого лимонада на балу. И чувство острой, яростной нежности к женщине, лицо которой он никогда не мог разглядеть, но чей голос звучал в его уме, споря о Мальтусе.

Она слушала и комментировала: «Это был твой гнедой жеребец, Цезарь. Ты не любил лимонад, но пил его, чтобы не пить вино в моём обществе. Бархат — это твой сюртук, который ты накинул на меня».

Постепенно его сны стали меняться. Лица прояснялись. Он начал видеть её — не как абстракцию, а как Лизу, сидящую напротив него за столом в лиловом платье (которое она однажды, на спор, купила в винтажном магазине и надела к ужину, вызвав у него приступ дезориентации, а затем — хриплый смех).

Однажды вечером, за чашкой чая (он до сих пор пил кофе, но для неё держал в доме чай), он неожиданно сказал:
— Я помню поцелуй.
Лиза вздрогнула, чуть не пролив напиток.
— Какой?
— Тот, что в прихожей. После ужина у матери. Ты… ты поцеловала меня в угол губ. Быстро. Как залог. — Он смотрел не на неё, а в пространство, его глаза были слегка остекленевшими. — А потом… я поцеловал тебя по-настоящему. И думал, что это самое правильное безумие в моей жизни.

Это была не его память как доктора Монтгомери. Это была утечка. Прорыв.
— Ты помнишь, — прошептала она.
— Не помню. Знаю. — Он провёл рукой по лицу. — Как будто читаю очень личный, очень точный отчёт. Но эмоции… они мои. Я чувствую их сейчас. Спустя двести лет. Как это возможно?

Они не находили ответов. Учёный в нём рвал на себе волосы, сталкиваясь с необъяснимым. Но человек в нём… человек в нём начал принимать. Потому что с её приходом его мир, всегда отгороженный книгами и анализами, приобрёл невероятную, пугающую глубину. Его одержимость прошлым обрела плоть и кровь. И голос. И дерзкую улыбку.

Месяц спустя они поехали в Кент. Не в Хоторн — того поместья давно не существовало, его земли поглотили более крупные хозяйства. Они поехали на то место. Там теперь было поле, окружённое новыми домами. Но на окраине, у старой каменной стены, всё ещё стояла та самая церквушка, где они должны были венчаться. Она была заброшена, но не разрушена.

Они вошли внутрь. Пыль, паутина, разбитые витражи. Но алтарь ещё стоял. Лиза подошла к нему, положила руку на грубый камень.
— Здесь, — сказала она. — Здесь должно было случиться.
Эдриан стоял сзади, его лицо было напряжённым.
— Я вижу это, — тихо сказал он. — Не вижу образ. Чувствую… ожидание. И страх. Не перед браком. Перед тем, что снова потеряю тебя.

Он сделал шаг вперёд, встал рядом с ней перед алтарём. Не как жених. Как путник на руинах собственной судьбы.
— Что, если мы не сможем вернуть прошлое? — спросил он. — Что, если я никогда не стану тем человеком полностью? Я другой. У меня другая жизнь, другие заботы. Я не лорд. Я не управляю поместьями. Я пишу о них.

Лиза повернулась к нему. Солнечный луч, пробиваясь через дыру в крыше, освещал его профиль, и на мгновение она увидела и того, и другого — строгого аристократа и сосредоточенного учёного — в одном лице.
— Мне не нужно, чтобы ты им был, — сказала она. — Тому Эдриану нужна была я, чтобы вытащить его из склепа и построить школу. Тебе… тебе, кажется, нужна я, чтобы помочь разобраться в твоих снах. И чтобы спорить с тобой. У каждого Эдриана — своя миссия для меня. И я согласна на обе.

Он посмотрел на неё, и в его глазах — этих вечно анализирующих, вечно сомневающихся глазах — наконец-то появилась ясность. Не ответ, а принятие вопроса.
— Ты по-прежнему невыносима, — сказал он, и в его голосе прозвучала знакомая, старая нотка — смесь раздражения и восхищения.
— А ты по-прежнему любишь это, — парировала она.

Он не стал отрицать. Вместо этого он опустился на одно колено. Не для предложения. Для того, чтобы быть с ней на одном уровне. Чтобы смотреть прямо в глаза.
— Я не могу дать тебе титул или поместье. Я могу дать только эту головную боль — исследования, вопросы, жизнь в тени странной тайны. И себя. Такого, какой я есть. С обрывками его памяти в моей голове и моими собственными амбициями. Ты согласна на такое партнёрство? Снова?

Это было самое честное предложение из всех возможных. Не романтика прошлого, а реальность настоящего, причудливо сплетённая с эхом любви, пережившей время.