Лорд Тишина и леди Буря

Глава 1. Открывающий бал

Бал душил её.

Не музыкой — с музыкой как раз было сносно: оркестр знал своё дело, и вальс лился сквозь зал, пологий и ровный, как дыхание спящего. Душили эмоции. Чужие. Липкие. Невыносимые.

Катарина стояла у дальней колонны, в двух шагах от распахнутой двери на террасу, и всё равно задыхалась. Зависть тётушки Маргрит, застывшей в трёх шагах левее, была похожа на патоку — густая, сладкая и тёмная. Тётушка смотрела на новый рубин графини Талли и улыбалась, но внутри у неё скреблась злость. Катарина чувствовала её кожей, как сквозняк. Радость какой-то герцогини, выдавшей дочь в прошлом сезоне и теперь поглядывавшей на молодых с видом победительницы, была тошнотворной, приторной, как перезрелый персик. Флирт кузена Тео с юной леди Винтер отдавался где-то в животе щекотным, смущённым теплом — не её собственным, но таким назойливым, что хотелось отдёрнуть руку, будто от огня.

И всё это разом.

Катарина сжала пальцами висок и попыталась отогнать чужое прочь. Не вышло.

— Леди Катарина, — прошептала кузина Бесс, цепляя её за локоть. Пальцы у Бесс были холодные и цепкие, как у испуганной птицы. — Вы опять трёте висок. На вас смотрит графиня Талли. Прекратите.

— Пусть смотрит. Возможно, у меня разыгралась мигрень.

— А по-моему, у вас разыгралась неучтивость.

Катарина одарила Бесс усталой улыбкой и отвернулась. Ей хотелось одного — оказаться в карете, сбросить туфли, зарыться лицом в подушку и никого не чувствовать хотя бы час. Но Бесс была права: она стояла на открывающем балу Сезона в платье, перешитом из бабушкиного, и не имела права на мигрень. Даже магическую. Даже если голова раскалывалась от чужих чувств, как переполненный кувшин.

Оркестр взял новый вальс. Пары закружились.

В центре зала, на высоком постаменте из чёрного мрамора, пылал Маяк Чистоты. Он был похож на гигантский кристалл, внутри которого танцевало белое пламя, — древний артефакт, зажжённый в первый день каждого Сезона вот уже четыреста лет. При его свете нельзя было солгать. Нельзя было надеть магическую маску. Нельзя было скрыть влечение или отвращение. Поэтому все в зале улыбались особенно старательно, а смех звучал чуть громче, чем следовало.

Свет Маяка мягко ложился на лица, на обнажённые плечи дам, на золотое шитьё мундиров. Красиво, подумала Катарина. И невыносимо.

Потому что Маяк усиливал её дар. Она не знала, почему, но рядом с ним все чужие чувства становились громче. Громче. Громче. Как будто кто-то выкрутил ручку до предела.

Она закрыла глаза. Вдох. Выдох.

И вдруг всё стихло.

Не как обычно — когда звуки затихают постепенно. А резко, как будто кто-то задул свечу. Чужие эмоции пропали. Навалилась тишина — глубокая, плотная, оглушительная. Впервые за много лет никто не кричал внутри её головы.

Катарина резко обернулась.

Рядом стоял мужчина, которого она узнала не сразу. Слишком тёмный сюртук, слишком светлая прядь в чёрных волосах, слишком внимательный, цепкий взгляд серых глаз. Лорд Сайлас. Дознаватель Короны. Тот, кого в свете за спиной называли Тишиной.

Он стоял неподвижно, и вокруг него воздух казался холоднее. Будто осень шагнула в зал вслед за ним.

— Леди…? — произнёс он. Голос у него был низкий и ровный. Без интонации.

— Катарина Вейнрайт, лорд Дознаватель, — сказала она и зачем-то добавила: — Сразу предупреждаю: если вы решили, что это я испортила ваш бал, то вы ошибаетесь. Мне даже портить его скучно.

Он не улыбнулся. Но пауза длилась чуть дольше, чем требовала учтивость.

— Вы стояли здесь одна, леди Катарина. В стороне от гостей. Прямо возле постамента. У вас нет свидетелей. Вам не кажется это неосмотрительным для девушки вашего положения?

— Моё положение, лорд Сайлас, таково, что свидетелей моей жизни вообще немного. Это не преступление. Это экономия.

Он чуть склонил голову набок. В его взгляде что-то мелькнуло — не интерес — нет, скорее профессиональное любопытство. Так смотрят на загадку, которая не вписывается в привычную картину.

В этот момент Маяк погас.

Не погас — рухнул в темноту. Белое пламя внутри кристалла дёрнулось, как живое, и исчезло, будто его задули. По залу пронёсся единый вздох ужаса. Кто-то вскрикнул. Оркестр сбился и замолк. Смех оборвался на полуноте. Сотни свечей ещё горели, но вдруг стало темно — потому что Маяк Чистоты не просто светил, он делал мир ясным. Без него всё стало плоским, тусклым и страшным.

— Что… — начала Катарина, но не закончила.

Сайлас уже не смотрел на неё. Он развернулся к постаменту, и лицо его изменилось неуловимо — стало жёстче, острее. Он поднял руку, и вокруг его ладони сгустилась та самая Тишина. Воздух уплотнился, завибрировал беззвучно. Катарина почувствовала это кожей — как волну холода, прошедшую сквозь тело.

Кристалл молчал. Мёртвый. Пустой.

Сайлас опустил руку и повернулся к ней снова. Теперь он смотрел на неё не с любопытством. С прицелом.

— Вы стояли ближе всех к артефакту, леди Катарина.

— Я стояла здесь уже полчаса. До того, как он погас. Спросите у кузины. Спросите у тётушки. Я не двигалась.

— Я спрошу, — сказал он. — И у кузины, и у тётушки, и у каждого, кто был в радиусе двадцати шагов. А пока…

Он протянул руку.

Не для танца. Ладонью вверх — требовательный, отточенный жест. Дознавательский. Прикосновение — самый быстрый способ проверить ложь. Его Тишина выжигала чужую магию, сдирала иллюзии, обнажала правду. В свете об этом ходили слухи — один страшнее другого. Говорили, что после допроса Сайласа некоторые маги теряли дар. Что его касание — как приговор.

Катарина смотрела на его ладонь. Сердце колотилось где-то в горле.