Лотос

Лотос

Лотос.

Тронный зал белый.

Не просто светлый - ослепительно белый, будто его вырезали из кости гигантского животного и вымыли в океанских водах до скрипа. Высокие колонны тянутся вверх, теряясь в дымке благовоний, и каждая из них украшена резьбой - сцены подношений, сияющие диски, фигуры людей с поднятыми к небу руками. Пол - холодный мрамор, гладкий, отполированный веками босых ног и коленопреклонений. В воздухе стоит запах благовоний: сандал, мирра, что-то терпкое, щекочущее горло. Сквозь резные отверстия льется солнечный свет. Он падает строго сверху, ровно и без жалости, как взгляд, от которого невозможно укрыться.

Падма стоит у самой кромки зала и чувствует, как этот шум медленно проникает под кожу, как жара. Ни один звук тут не был по-настоящему отдельным. Всё сливается в вязкий гул - смех, шорох тканей, металлический звон украшений, приглушённые возгласы жрецов. Люди вокруг шумят. Они собираются медленно, группами, перекликаются, смеются и поправляют одежды. Все строго в белом - от тончайшего хлопка до плотных, расшитых золотом тканей. На груди у каждого висит амулет: золотое солнце с острыми, почти хищными лучами. Они блестят, звенят, сталкиваются друг с другом, как зубы в пасти дикого зверя.

Праздничные. Нарядные. Возбуждённые.

Она замечает мелочи: тщательно заплетённые волосы, свежую краску на губах, тонкий аромат масел. Кто-то ест - прямо здесь, не скрываясь. Сладкие лепёшки, фрукты, орехи. Кто-то смеется с набитым ртом. Кто-то обсуждает погоду, торговцев в порту, чью-то новую жену. Они переговариваются так, будто ждут представления. Как будто это был настоящий праздник, а не…

Она резко отводит взгляд.

Ей становится мерзко.

Не сразу - это было тянущее, липкое чувство, как будто на кожу попал сок перезрелого фрукта и его нельзя смыть. Отвращение. Хотя каждый из них при виде неё склонял голову.

Но взгляд девушки снова и снова возвращается к подиуму. К трону.

Он стоит на возвышении, одинокий и величественный, вырезанный из белого камня и золота. За ним - солнечный диск, символ власти и божьей воли.

Рядом стоит молодая женщина. Чандра. Её мать.

Она пряма и неподвижна, словно часть архитектуры. Белое сари спадает строгими складками, тёмные волосы убраны, на груди - тот же амулет, что и у всех, но крупнее и тяжелее. Лицо спокойное. Ни тени сомнения. Она готова.

Отца рядом не нет.

Это кольнуло сильнее, чем Падма ожидала. Она инстинктивно оглядывается, будто может найти его взглядом среди толпы, но знает - он где-то в другом месте. И всегда был.

Сегодня она увидит их обоих в последний раз.

Она опускает взгляд и начинает считать.

Один.

Два.

Три…

Она уже делала это раньше. Много раз. Про себя, ночью, в коридорах, во сне. Сколько вдохов. Сколько ударов сердца. Сегодня - сколько шагов ей придётся сделать, чтобы подойти к пьедесталу. К месту, где уже лежит ее оружие.

Двадцать два шага, чтобы взять клинок.

Ещё три - чтобы встать напротив родителей.

Падма уже знает, как его брать. Ей показывали. Объясняли. Медленно и терпеливо. Как держать пальцы. Как не дрогнуть. Под каким углом направить лезвие. Как целиться - чуть левее, туда, где бьётся сердце.

Сначала будет - мать.

Потом - отец.

Она неожиданно ловит себя на том, что размышляет слишком практично. Как будет удобнее. Как быстрее. Как… правильнее.

И от этого становится ещё страшнее.

Где-то внутри мелькнуло: кто-нибудь сказал бы, что мне положено плакать. Кричать. Падать на колени.

Но внутри пусто и тесно одновременно, как в комнате без окон.

Гул в зале стал громче. Кто-то смеется слишком резко. Кто-то жует - Падма видит, как мужчина в первом ряду доедает сладкий орех, не задумываясь, зачем вообще пришёл. Она вдруг воспринимает всех этих людей как животных у кормушки: сытые, шумные, уверенные, что жертва будет принесена правильно и вовремя.

Её передёргивает.

Воздуха становится мало.

Слишком мало.

Падма резко выдыхает и возвращается в тело. В шум. В жар. В запахи.

Ей нужно выйти. Сейчас.

Она делает шаг назад, потом ещё один, стараясь не привлекать внимания. Пробирается сквозь людей, осторожно, но настойчиво. Кто-то улыбается, кто-то пытается поймать её взгляд. Чьи-то локти задевают её плечи, ткань сари цепляется за чужие украшения. Кто-то смеется ей прямо в лицо, не узнавая. Люди не сразу расступаются - слишком заняты собой.

Шум остается позади не сразу.

Даже когда Падма выскальзывает из тронного зала и тяжёлая ткань занавесей смыкается за её спиной, гул продолжает жить в ушах - вязкий, липкий, словно мёд, растёкшийся по коже. Смешки, голоса, шорох тканей, глухой стук шагов - всё это ещё какое-то время следует за ней, пока она не останавливается в коридоре и не прижимается лбом к прохладному камню стены.

Здесь уже совершенно иначе.

Воздух не давит, не пахнет сладостью и потом. Он влажный, солоноватый, пропитанный прохладой каменных стен и океаном. Падма глубоко вдыхает, чувствуя, как грудь наконец-то наполняется полностью, будто до этого кто-то держал её под водой.

Она проходит дальше - медленно, почти бесцельно, скользя пальцами по складкам сари. Камень под ногами был гладкий, натёртый шагами тех, кто до неё уходил из зала ровно так же - с тяжёлым сердцем или пустым взглядом. Мысль о том, сколько людей проходило этим путём перед своей последней дорогой, заставила её ускорить шаг.

Коридор выводит её к открытому проёму.

Город лежит внизу, как на ладони. Белые дома теснятся друг к другу, крыши отливают золотом, а еще ниже, узкие улочки тонут в тенях. Где-то вдалеке поблёскивает вода порта, и океан за ним тянется до самого горизонта – спокойный, безразличный, вечный. Ветер доносит запах соли и водорослей, и Падме вдруг кажется, что если она сейчас шагнёт вперёд, если побежит, не оглядываясь, то сможет добраться туда, где от неё не ждут решений, где не произносят слов «долг» и «жертва».