Ловец Птиц

Глава 11

Свернув на нашу улицу и старательно обходя выбоины на дороге, я говорю с мамой по телефону и совсем не смотрю по сторонам. На фоне слышно, как папа ворчит, что у него все затекло, а врач запретил ему двигаться. На миг я представляю отца в ловушке белых стен больничной палаты, но тут же гоню образ прочь. В конце улицы что-то глухо гудит. Когда я понимаю, что звуки доносятся из нашего двора, то замедляю шаг.

– Что это за шум у тебя там? – вдруг спрашивает мама.

Я осторожно заглядываю во двор. На подъездной дорожке стоит «Хилукс». К стене дома прислонена лестница, а на ней Кай – в рабочих перчатках и рабочих ботинках, майка на спине потемнела и взмокла от пота. У подножья лестницы лежат старые листы металочерепицы, чуть поодаль – пластмассовые ведра, до краев заполненные талой листвой и еловыми иголками. Похоже, пока я была на работе, Кай заменил проржавевший участок на крыше, почистил желоба и сейчас промывает их из шланга. Вода с грохотом хлещет по металлу, стекает вниз и черными лужами собирается на брусчатке.

– Кай? – зачем-то спрашиваю я.

От неожиданности, Кай слишком резко оборачивается, и лестница под ним дрожит. У меня перехватывает дыхание, а сердце пускается галопом. Дурацкая крыша и дурацкая лестница! Так папа с нее и свалился.

– Что? – удивляется в трубке мама. – Кай? Милая, ты вообще где?

Кай жестом показывает, что почти закончил.

– Я дома, мам. Кай… он, похоже, чинит крышу. В смысле, уже закончил.

Мама медлит, стараясь скрыть удивление. Я уверенна, что сейчас мысли в ее голове несутся каруселью, ведь три года назад я никому ничего не объяснила. О том, что мы расстались, мама узнала, когда Кай пришел к нам домой и ей пришлось сказать ему, мальчишке с потухшим взглядом, что я уехала. Уверенна, она до сих пор не может мне простить то трусливое бегство.

Видимо закончив, Кай выключает воду. Стягивает перчатки и небрежно запихивает их в задний карман. Без грохота воды по металлическим желобам тишина ощущается острее.

– Tere[1], Рута! – кричит он так, чтобы мама его услышала.

– Скажи ему спасибо, – отзывается мама и я слышу улыбку в ее голосе. – И что он заслужил яблочный пирог с корицей и изюмом, его любимый.

Любимый пирог… Я шумно втягиваю воздух, когда осознаю, что забыла об этом. А мама нет. Возможно ли, что все это время они поддерживали связь? Кай всегда ей нравился. Он вообще из тех парней, которые нравятся мамам. Глядя на него моей мягкой, домашней маме и в голову не придёт, как часто в прошлом он пробирался в мою спальню после полуночи, чтобы уйти лишь с рассветом. Для нее Кай предсказуемый и безобидный парень. Безмерно скучный. Совсем не такой, каким он является на самом деле.

Кай легко спускается и вытирает ладони о джинсы. Смотрит на меня.

– Хорошо, мам, – выдыхаю я, внезапно разнервничавшись.

Все это странно до невозможности. Меня будто отшвырнуло назад во времени – опять. Туда, где я все еще учусь в школе, все еще с Каем. Все еще – я.

Отвернувшись, я исподтишка наблюдаю, как Кай неторопливо скручивает шланг аккуратными кольцами и убирает лестницу в сарай. Возвращаясь, медленно шагает через двор. При этом он выглядит расслабленным и довольным собой, от чего я нервничаю еще больше. Кай останавливается в паре шагов и, подперев капот пикапа, складывает на груди руки и ждет, когда я закону разговор.

– Ой, доктор пришел, - восклицает мама. – Давай я после перезвоню, милая.

– Тебе полагается яблочный пирог, – говорю я, пряча телефон в карман. – От мамы.

– С корицей? – улыбается он.

– И изюмом.

– Класс!

Вдалеке раздается рев мотоциклетного двигателя. Остатки воды собираются на металлическом ребре желоба крупными каплями и падают, тихо разбиваясь о брусчатку.

– Кай...

Я подхожу ближе, и его улыбка гаснет, сменяясь чем-то иным. Слегка отстранившись и наклонив голову, он прячет глаза под козырьком кепки так, что я больше не могу прочесть его взгляд. Я замечаю черный мазок грязи на загорелой щеке, и вновь думаю о белом полотне и масляных красках: густая текстура сумела бы придать мягкости его грубоватому образу деревенского парня.

– Да? – разомкнув руки, Кай выпрямляется, и я вдруг чувствую себя очень маленькой. И очень жалкой.

Он не твой больше, – шепчет противный голос у меня в голове. – Руки прочь.

– Не стоило, – отступив, произношу я. В ответ он лишь ведет бровью. – Но спасибо. Правда.

– Это было не сложно, – пожимает Кай плечами. – Я почти закончил. Сейчас приберусь и уеду.

Я смотрю на него, понимая, что не готова отпустить. Прошлая ночь еще держит меня, потревоженные воспоминания смесью неясных образов и желаний мечутся внутри.

– Я собиралась ужинать, – поспешно, не дав себе подумать, говорю я. – Присоединишься?

Двадцать минут спустя я краем глаза наблюдаю, как умытый и переодевшийся в чистое Кай (пришлось одолжить папин спортивный костюм), режет овощи. В кухне слабо пахнет подгоревшими утром тостами. Играет радио. Кай расспрашивает меня об отце и немного рассказывает о своем. Я ставлю в духовку курицу и наливаю в кастрюлю воду для макарон. Невольно подмечаю, как уверенно он перемещается в пространстве кухни: знает в каких ящиках у нас ложки, где мама хранит керамическую салатницу, в каком порядке класть ножи в стойку. Присутствие Кая ощущается странно, но это хорошая странность, приятная. Бросив его три года назад, я собирала себя по кускам. Склеивала, как разбитую вазу. А теперь жалею, что вообще уехала. Мне бы отпустить все тогда, позволить ему и себе просто любить. Жизнь могла сложиться куда проще.