Ловушка

Глава первая

Сентябрьский дождь барабанил по огромным панорамным окнам переговорной комнаты в башне «Меркурий», и каждая капля, сползая по закаленному стеклу, оставляла за собой мутный след, похожий на дорожку улитки, - серый, дрожащий, нерешительный.

Полдень уже миновал, но небо над Москвой казалось выцветшей фотографией, где все цвета смешались в однородную массу, и даже золотые буквы на фасаде напротив не могли пробиться сквозь эту пелену. Часы на стене, массивный антикварный хронометр с боем, который достался этой компании еще от деда нынешнего владельца, показывали ровно четырнадцать ноль семь, и каждая секунда его механического хода отдавалась в висках Максима Громова тупой, пульсирующей болью.

Он сидел на предпоследнем стуле длинного овального стола из полированного дуба, того самого, что пахнет пылью и дорогим воском, и смотрел, как его собственные пальцы - длинные, с аккуратными ногтями, привыкшие к клавишам рояля и кнопкам телефона - бессознательно теребят край папки с золотым тиснением. Кожа на кончиках пальцев была сухой, чуть шершавой - верный признак начинающегося стресса, который он всегда узнавал по этому безобидному, но навязчивому ощущению, будто он касается наждачной бумаги.

- Мы собрались здесь, - произнес адвокат Вячеслав Борисович, и его голос, низкий, с легкой хрипотцой, разнесся по комнате тяжелыми, вязкими волнами, - чтобы зачитать последнюю волю Василия Петровича Громова.

Максим поднял глаза. Адвокат сидел во главе стола - грузный мужчина лет шестидесяти с одышкой, которую выдавал едва заметный свист в конце каждой фразы. Он носил очки в тонкой золотой оправе, сидевшие на его мясистом носу с такой уютной основательностью, будто врастали в кожу годами. Жакет его - дорогой, из мягкой шерсти, цвета воронова крыла - был расстегнут, и Максим заметил, как Вячеслав Борисович нервно поправляет галстук всякий раз, когда его взгляд падает на дверь. Он ждал кого-то. Или боялся, что кто-то войдет.

Максим перевел взгляд на других присутствующих. По правую руку от адвоката сидела его мать, Елизавета Петровна, женщина пятидесяти двух лет, сохранившая ту строгую, аристократичную красоту, которая досталась ей от бабки-немки и которую она поддерживала ежедневными процедурами и еженедельными визитами к косметологу. Ее губы были сжаты в тонкую линию - привычка, появившаяся у нее после смерти мужа, - и она смотрела в пространство перед собой с выражением ледяного спокойствия. Волнение выдавало лишь то, как ее правая рука сжимала перламутровую ручку стилуса до побеления костяшек. Она не плакала. Елизавета Петровна не позволяла себе слез в общественных местах - это было ниже ее достоинства.

Слева от матери, чуть поодаль, застыл Кирилл, его старший брат. Тридцать семь лет, лощеный, с вечным прищуром человека, привыкшего оценивать все вокруг на предмет выгоды. Он сидел откинувшись на спинку кресла, нога на ногу, и кончик его дорогого туфля марки «Джон Лобб» покачивался в такт каким-то внутренним ритмам, которые слышал только он. Кирилл теребил золотой перстень на безымянном пальце - подарок отца, полученный в двадцатипятилетие, - и в этом жесте Максим читал знакомое с детства нетерпение. Брат всегда хотел получить все и сразу, и любое ожидание было для него пыткой, даже если речь шла о чтении завещания, которое, как они оба подозревали, не принесет никому из них ничего нового.

Но был еще один человек в комнате. Женщина.

Максим заметил ее только сейчас, когда она чуть подалась вперед, чтобы поправить упавшую на лицо прядь длинных, цвета воронова крыла, волос. Она сидела в углу, почти у самой двери, на стуле, который явно был принесен сюда из приемной - низком, неудобном, с ободранной ножкой. И этот диссонанс - она, сидящая на дешевом стуле среди дуба и кожи, - заставил Максима замереть.

Она была красива. Не той холодной, музейной красотой его матери и не той агрессивной, глянцевой красотой, которую он привык видеть на обложках мужских журналов. Нет. Она была красива той опасной, хищной красотой, которая заставляет сердце пропускать удар, когда ты видишь ее в толпе, а потом, уже через минуту, ловишь себя на том, что не можешь вспомнить цвет ее глаз, потому что смотрел совсем не в них.

Ее глаза - и Максим все-таки заставил себя посмотреть именно туда - были ярко-зелеными, с золотыми крапинками у зрачков, и они смотрели на него с такой откровенной, неприкрытой насмешкой, что ему стало не по себе. Она улыбнулась - чуть заметно, одними уголками губ, - и этот жест был настолько быстрым, что если бы он моргнул, то пропустил бы его.

- Кто это? - прошептал Максим, наклоняясь к матери, но Елизавета Петровна даже не повернула головы.

- Это Алиса, - ответил вместо нее Кирилл, и голос его прозвучал с той сладкой, ядовитой интонацией, которую Максим ненавидел с детства, - наша... как бы это сказать... проблема. Или решение. Смотря как посмотреть.

- Заткнись, Кирилл, - рявкнул Максим, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Он ненавидел, когда брат говорил загадками, ненавидел его вечную манеру наслаждаться чужой растерянностью.

- Джентельмены, - адвокат Вячеслав Борисович кашлянул в кулак, и этот звук прозвучал неестественно громко в тишине комнаты, - и леди. Прошу вас сосредоточиться на процедуре.

Максим снова перевел взгляд на ту, которую назвали Алисой. Она сидела очень прямо, но не так, как сидела его мать - с вызовом, с намеренной расслабленностью, которая была лишь маской. Максим заметил, как ее пальцы - длинные, с коротко остриженными ногтями без всякого покрытия - сжимают край ее собственной папки, которую она держала на коленях. Папка была дешевой, картонной, с выцветшей надписью «Дело № 174», и этот контраст с его кожаным, золотым переплетом заставил его нахмуриться.

В комнате стало тихо. Слышно было только, как дождь барабанит по стеклу, как где-то в коридоре звенит телефон, трубку которого никто не берет, и как тяжело, прерывисто дышит адвокат, собираясь с духом для важного объявления. За окном промелькнула чайка - серая, мокрая, призрачная, - и Максим на мгновение задумался, что она здесь делает, в центре Москвы, среди стекла и бетона. Может быть, сбилась с пути, как и он сейчас.