Ловушка для хищника

Глава 1. Изоляция

Школьный коридор пах хлоркой, дешевым парфюмом и тем особым, удушливым страхом, который испытываешь только в выпускном классе перед началом большой жизни. Для меня этот страх давно стал привычным фоном, как гул старых люминесцентных ламп под потолком. Каждый шаг по линолеуму отзывался в ушах глухим стуком собственного сердца.

Я прижимала к груди старый холщовый рюкзак с пятнами от акрила. Внутри лежали три туши, угольные карандаши, тяжелый набор пастели и потертый блокнот для набросков. Мой щит. Моя броня. Моя личная вселенная, сжатая до размеров формата А5.

Мимо меня с хохотом пронеслась стайка девчонок из параллельного класса. Они задели меня плечом, даже не заметив. Вернее, сделав вид, что не заметили. Таисия Светлова – прозрачное место. Пустое пространство на карте одиннадцатого «Б». Если они посмотрят на меня, то нарушат невидимый школьный закон, который карается мгновенным исключением из касты «нормальных».

Так было не всегда. До девятого класса я была обычной, вполне общительной девчонкой. У меня были подруги, мы вместе ходили в кино, делились секретами на ночевках и обсуждали мальчиков. Но потом на моем пути встал Денис Беркутов. Капитан школьной футбольной команды, местный бог и по совместительству мой персональный кошмар.

Я до сих пор помню тот день до мельчайших деталей. Конец сентября, душный полдень, школьный двор. Я бежала на урок и случайно задела Беркута, пролив минералку на его новые, только что привезенные из-за границы кроссовки. Обычная нелепость. Любой другой парень просто чертыхнулся бы и забыл. Но не Беркут. Он посмотрел на меня так, словно я совершила государственную измену. Его друзья тут же притихли, ожидая зрелища. Дэн медленно перевел взгляд со своей обуви на мое пылающее от стыда лицо и лениво, громко, на весь двор обронил: «Не общайтесь со Светловой, она дефектная. От нее несет нищетой и гнилью».

И всё. Подростки жестоки, а спорить с Беркутом – значит добровольно подписать себе смертный приговор в этих стенах. Буквально за неделю моя жизнь превратилась в пустыню. Подруги вдруг вспомнили, что им со мной не по пути. Парни начали демонстративно отворачиваться, а самые наглые – отпускать сальные шуточки, зная, что за меня некому заступиться. Беркут заложил фундамент моей изоляции, а остальная школа с радостью возвела вокруг меня стены. Я стала изгоем. Забитой, тихой мышью, которая научилась ходить вдоль стеночки, сливаться с цветом штукатурки и никогда, ни при каких обстоятельствах не смотреть людям в глаза.

Единственным местом, где я могла дышать, была художественная школа на окраине города. Старое трехэтажное здание с высокими окнами и скрипучими деревянными полами было моим убежищем. Там, среди запаха разбавителя, масляных красок, старых мольбертов и потрескавшихся гипсовых голов, не было Беркута. Там не было его законов. На уроках живописи меня ценили за мазки кисти, за умение ловить ускользающий свет и накладывать глубокие тени, а не за социальный статус или бренд одежды. Наш старый преподаватель, Пал Семеныч, вечно ворчливый, но невероятно добрый старик, часто говорил, что у меня редкий дар чувствовать чужую боль и переносить ее на холст. Художка была моим кислородным баллоном. Без нее я бы просто задохнулась в этом школьном аду, утонула бы в собственном одиночестве.

Звонок на первый урок пронзительно затрещал, заставив меня вздрогнуть. Коридор начал стремительно пустеть, ученики расползались по кабинетам. Я ускорила шаг, направляясь к лестнице на третий этаж, как вдруг спиной почувствовала перемену в атмосфере. Будто воздух вокруг стал плотнее и горячее. По коридору разнесся знакомый, едва уловимый шлейф дорогого мужского парфюма с нотами горького табака, дорогой кожи и свежего цитруса. Этот запах я узнала бы из тысячи. Он всегда заставлял мое сердце испуганно падать куда-то в район желудка, а по спине пробегал неприятный холодок.

Беркут.

Он шел не один. Его всегда окружала верная свита – пара парней из защиты и нападающих футбольной сборной. Они шли вальяжно, занимая собой всю ширину коридора. Дэн громко, с матами рассказывал о вчерашней вечерней тренировке, лениво жестикулируя крупной ладонью с намотанным на запястье спортивным тейпом. Его друзья преданно заглядывали ему в рот, ловя каждое слово своего лидера.

Я попыталась прошмыгнуть мимо, буквально вжавшись в стену рядом с кабинетом директора. Глаза в пол, плечи втянуты, рюкзак перед собой как щит. Не дышать. Только бы пронесло. Только бы он был слишком увлечен своим рассказом.

Не пронесло.

Белые аккуратные кроссовки остановились ровно напротив моих старых, изношенных кед. Прямо передо мной выросла широкая, обтянутая фирменной черно-зеленой спортивной курткой грудь. Путь был отрезан.

– Ого, смотрите, кто тут у нас выполз на свет, – раздался над головой его низкий, с хрипотцой, бархатистый и одновременно насмешливый голос. Из тех голосов, от которых у девчонок по венам позорно и сладко бегут мурашки. – Светлова. Ты вообще живая или уже мхом поросла в своем углу?

Я медленно, словно через силу, подняла голову. Какая-то часть меня, гордая, глубоко запрятанная и израненная, упрямо требовала смотреть ему в лицо, даже если внутри всё дрожало от обиды и страха.