Ловушка для любопытной кошки

Глава 2.2

Пока я думала меж двух вариантов. С одной стороны, можно потребовать силу, как у родительницы, чтобы самой деньги за труд свой брать. С другой стороны, пожелать состоятельного мужа. Но мужчины, к сожалению, склонны умирать, как мой отец, так что такое богатство не очень надёжное. Когда оно кончится, придётся хлеб с солью доедать. Да и если на тот свет раньше времени супруг не отправиться, то деньги он может и пропить, или вовсе все на ерунду какую-то потратить. Нет, свой заработок, он понадёжней будет. Так что первое моё желание будет звучать так: хочу, чтобы у меня была сила, с помощью которой я смогу обеспечить себе безбедную жизнь.
Отложив желтую ленту в сторону, я вытащила из сундука синюю и впилась в неё взглядом, напряженно размышляя. Чего мне ещё хотелось бы? На самом деле мечталось о многом, но лент было искренне жалко. А вдруг ещё и не исполнится ничего? Тогда будет так обидно, что зазря частичку приданного потратила, что хоть плачь. Поэтому решила, что вытащу их лишь три. И число хорошее, и сожалеть об утраченном, ежели что, не так сильно буду.
Пока размышляла над вторым желанием, почему-то вспомнила о Славке. Точнее о том, как ведьмак хвастался, что его отец раздумывает над тем, чтобы в город его отправить учиться, в целую академию. А слово-то еще какое – величественное. Будто там короли да цари какие обучаются, а не обычные ведьмаки да ведьмы.
Знания – это завсегда хорошо, они лишними не бывают. Так батюшка всегда приговаривает. Он-то никаких академий не заканчивал, знал лишь то, чему в армии его научили. Но людей учёных уважал, поговорить любил, выяснить для себя что-то новое. Ему даже матушка, помню, объясняла, как ворожбу творить. Зачем, конечно, не понятно, дара-то у батюшки нет. Но, видно, интересно ему было.
Покрутила, повертела я такие мысли в своей голове и подумала: а почему бы и нет? Пусть вторым моим загаданным желанием будет обучение в самой лучшей академии нашей империи. Уж там-то, наверняка, такие знания дадут, что по окончанию сего заведения сразу учёной какой можно будет считаться. Да и грамоту выдадут, а с бумажкой этой и за работу свою денег можно побольше требовать. Как ни крути выгода.
Так, осталось третье. Тут особо размышлять не стала. Ведь я, как и каждая заневестившаяся девица, мечтала о муже. Но не о любом, лишь бы в девках не остаться да замужней прослыть, а об особенном. О супруге любящем, о заботливом, о том, что мне судьбой предназначен для счастливой жизни замужней – пусть таким будет моё третье пожелание.
Подумала и выдохнула рвано. Вдруг боязно стало, словно размышляя о таком, о самом сокровенном, о чём бы с иными никогда не поделилась, я к полотну судьбы своей прикоснулась, в саму душу к себе заглянула, и страшно это оказалось – жуть. Ибо больно очень признать, что желания, которые я завтра проговорю в лесу над лентами, могут не исполниться.
А они и не исполнятся, ежели духи не помогут. Ведь нет у меня силы ворожбу творить – есть лишь способность всё портить, даже то, что от чистой души делаю.
Не будет у меня мужа хорошего. Ведь проклятой я на всю деревню слыву, а на таких не женятся – избегают, дабы самому под чары злые не попасть.
И в академию меня не возьмут. Кто туда вообще примет неуча без сил, за которым неприятности по пятам следуют? Да и матушка не отпустит, что тут скрывать.
Не будет всего этого, не исполнится мои желания в обычной жизни. И от этого так дурно стало, так больно, что горечь подкатила к горлу. Лучше б и не думала, лучше б не желала, не бередила душу мыслями заветными, зная которые, жить тяжко. Но вдруг всё же осуществится загаданное? Сбудется? Тогда и потерпеть можно печаль эту мерзкую да горечь едкую. Ради этого многое можно потерпеть.
Мысли такие продолжали бродить в моей голове долго. Даже будучи в кровати, не могла от них отделаться. Но постепенно усталость брала вверх, а завывание вьюги за окном успокаивало и убаюкивало, будто матушкина колыбельная, погружая меня в мир ярких сновидений.
И грезилось мне удивительное: будто держит меня маленькой, ещё младенцем совсем, на руках женщина. Красоты невиданной, ликом таким пленительном, что дух захватывает. И в наряде она столь роскошном, столь дивном, что впору царицам от зависти плакать. Кокошник её из драгоценных камней так и переливается, искрит, словно снег на солнце. А фата, что к нему крепится, не из ткани, а из сотни снежинок мелких. Красиво так, что сил нет противиться желанию прикоснуться к чуду подобному. И я, кряхтя, тянусь своими маленькими ручонками к этим снежным звёздам, на что женщина смеётся, хохочет заливисто, сверкая глазами своими льдистыми, но потом всё же отдаёт меня матушке.
Та же прижимает меня к себе крепко-крепко, будто потерять боится. И хорошо мне у неё на руках, тепло, но в то же время веет от родительницы моей таким ужасом, таким страхом лютым, что я недоумённо замираю, пытаясь понять, чего именно бояться-то следует? Вьюги зимней, что метёт и крутит, холода жгучего, что за нос кусает, али женщину эту величественную, что на руках своих меня мгновение назад качала? Непонятно мне. А потом взгляд мой цепляется за горловину рубахи матушкиной, только не бела она, как положено, а красна, будто кровью насквозь пропитана. Отчего уж и мне теперь не по себе становиться, и заливаюсь я громким плачем, что эхом разносится по заснеженной чащобе.
Из мира ночных грёз этот пронизывающий душу детский страх меня и выдернул. И вроде проснулась, а ком до сих пор в горле стоит, словно крик на самой высокой ноте оборванный. Вот уж сон, так сон! А главное яркий какой, будто наяву всё происходило! Диво, да и только. Наверняка всё из-за задумки с лентами да лесом. Разбередила себе душу, вот и снится чушь всякая! Пофыркала от злости, словно Муська на дохлую мышь, взбила подушку и заново завалилась спать, в этот раз уже без сновидений.