Ловушка для любви игромана

Глава 8.Мы найдем выход.

Ни у кого в лаборатории уже не оставалось ощущения, что всё происходящее - эксперимент, который можно в любой момент остановить, отложить до утра или передать другой смене. Работа над новым вирусом перестала быть обычной задачей программистов. Она стала гонкой со временем, в которой усталость больше не имела права голоса. Казалось, само здание дышит тревогой: в коридорах пахло крепким кофе, лекарствами и перегретой техникой, за закрытыми дверями кабинетов не смолкали голоса, а экраны с бегущими строками кода светились даже глубокой ночью.

Каждый был занят своим делом так, словно от него одного зависел исход всей истории.

Владимир Иванович, прежде требовательный, жёсткий и немногословный, теперь не позволял себе ни раздражения, ни привычной холодности. Он выполнял любой запрос команды сразу, без лишних вопросов, будто интуитивно понимал: сейчас не время для авторитета, сейчас время для помощи. Если программистам были нужны новые сервера, еда, доступы, дополнительные люди, тишина, лекарства от головной боли или просто пять минут, чтобы перевести дух,- всё это появлялось почти мгновенно. Он не сидел без дела и не прятался за указаниями. Он был рядом, в движении, в напряжении, в этой общей борьбе.

Наталья Петровна тоже будто нашла в происходящем своё место. Она не писала код, не разбиралась в цифровых протоколах и не могла ускорить процесс технически, но умела делать другое: удерживать людей от полного истощения. Следила, чтобы хоть кто-то ел, чтобы в кабинетах была вода, чтобы очередной одержимый разработчик не свалился без сознания прямо на клавиатуру. Она приносила чай, заставляла делать паузы, открывала окна, говорила тихо, но так, что её слушались даже те, кто обычно никого не слышал, кроме собственных мыслей.

В этом всеобщем движении только Дмитрий словно начал исчезать из общей картины. Раньше его присутствие ощущалось почти везде: в разговорах, в планах, в скрытом недовольстве, в постоянном интересе к судьбе Риты. Теперь же он появлялся всё реже, а если и приходил, то так, будто происходящее его почти не касается. Сначала Владимир Иванович объяснял это усталостью, потом - обидой, потом пытался убедить себя, что Дмитрий просто по-своему переживает происходящее. Но со временем ему пришлось признать неприятную вещь: дело не в переживаниях. Дмитрий просто отступил.

И отступил он не только от участия в общем деле.

Он вдруг понял, что способен жить без Риты. Это открытие пришло к нему не как трагедия и не как тяжёлое прозрение, а как почти будничная мысль, от которой самому становилось неловко. Ещё недавно ему казалось, будто Рита - особенная, необходимая, словно именно вокруг неё должны были выстраиваться его желания и решения. Он привык думать о ней как о женщине, которую нужно добиться, удержать, впечатлить, убедить. Но когда её не стало рядом, мир не рухнул. Дни не потеряли смысла. Воздух не стал тяжелее. Напротив, в его жизни появилась странная лёгкость.

Ему больше не нужно было угадывать её настроение, не приходилось тратить силы на попытки соответствовать ожиданиям, не нужно было терпеть внутреннее раздражение от того, что рядом человек, которого он вроде бы хотел, но не понимал до конца, зачем именно. Освободившееся место быстро заняла другая женщина - из хорошей семьи, спокойная, удобная, понятная. Она не спорила с ним, не ставила под сомнение его значимость, не вызывала в нём тревоги. Согласие на брак она дала почти сразу, будто этим окончательно подтвердила ту простую мысль, к которой Дмитрий пришёл с облегчением: жить можно и без великих чувств.

Катя так и не нашла ничего из того, что когда-то искала для него, но теперь это перестало иметь значение. Дело, которое совсем недавно казалось важным, само собой рассыпалось. Дмитрий слишком быстро отказался от своей затеи, и, если бы кто-то попытался упрекнуть его в этом, он бы наверняка ответил спокойно и уверенно: значит, так было нужно. Только внутри этой уверенности всё же пряталась другая правда, куда менее удобная. Он не победил свои чувства. Он просто убедил себя, что их не было.

Владимир Иванович не знал подробностей, но хорошо чувствовал людей. И теперь всё чаще ловил себя на мысли, что, возможно, даже к лучшему, что Рита не увидела этого собственными глазами. Не услышала от Дмитрия ровный, рассудительный голос, не встретила взгляд, в котором уже не осталось ни боли, ни борьбы, ни настоящей привязанности. Если бы он действительно любил его дочь, не смог бы так быстро заменить её удобной перспективой.

Эта мысль приносила отцу одновременно и горечь, и странное облегчение.

Наталья Петровна тоже переменилась. Если прежде в её отношении к Рите чувствовалась настороженность, если она невольно смотрела на девушку через страх за сына и через собственные сомнения, то теперь в ней всё чаще проступала мягкость. Она стала внимательнее к каждому слову о Рите, к каждому воспоминанию, к каждому намёку на её характер. Она видела, с какой серьёзностью о дочери говорит Владимир Иванович, а он не был человеком, который хвалит просто так. Если он и произносил доброе слово, значит, действительно верил в него.

На Петра Наталья Петровна не обижалась, хотя сердце у неё и ныло от тревоги. Она слишком хорошо знала сына, чтобы держать на него зло за то, что он выбрал опасность, если в этой опасности видел шанс спасти другого человека. Ей было страшно, временами почти невыносимо, но рядом с Владимиром Ивановичем этот страх легче переносился. Он не давал пустых обещаний, не утешал красивыми словами, зато своим присутствием словно говорил: мы выдержим. И этого было достаточно.