Ловушка для оборотней

Шепот мертвых страни

Путь из Высшей школы до поместья Олмеров казался сегодня бесконечным. Грей шел, не замечая ни грохота проезжающих кэбов, ни выкриков газетчиков. В его голове все еще звучал мягкий голос Мирел и стоял перед глазами ее странный, расширенный зрачок.

Проходя мимо книжной лавки мистера Грамби, Грей на секунду замедлил шаг. В витрине отразилось его собственное лицо — осунувшееся, с темными кругами под глазами. Он заметил, что газовые фонари на улицах уже зажглись, а небо над Лондоном приобрело глубокий чернильный оттенок. Слишком быстро потемнело. Для Грея это было сигналом: время безопасности истекло, пришло время теней.

— Опять этот вой, — пробормотал он, услышав вдалеке протяжный звук, от которого по спине пробежал холодок. Собаки в подворотнях заливались неистовым лаем.

Грей ускорил шаг. Почти бегом он добрался до дома, захлопнул тяжелую дубовую дверь и, не раздеваясь, бросился по лестнице вверх.

— Господин, ваш ужин… — начала было Эдея, выходя из кухни, но Грей только махнул рукой, даже не обернувшись.

Он вошел в кабинет отца и сразу повернул ключ в замке. Щелчок металла принес слабое облегчение. Здесь, среди запаха кожи и старой бумаги, он был королем своего маленького, осажденного страхом королевства.

Грей зажег сразу пять свечей, расставив их вокруг стола. Свет дрожал, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Из сумки он достал сверток. Старая книга, купленная утром, казалась тяжелее, чем была на самом деле.

Он открыл ее. Страницы были из пергамента — грубого, пожелтевшего от времени. Текст был написан причудливой вязью. Грей нахмурился. Это был не тот английский, на котором говорили в салонах Лондона. Это был язык предков, грубый и колючий язык XIV-XVI веков.

— Так… «Se wulf bið her...» — медленно прочитал он, водя пальцем по строчкам. — «Волк здесь...» или «Волк есть...»

Грей достал с полки тяжелый словарь древних наречий и принялся за работу. Перо то тонуло в чернильнице, то лихорадочно царапало бумагу, переводя обрывки фраз.

«...и когда луна наполнится кровью, кожа их станет им тесна. Ибо нет зверя яростнее, чем тот, кто днем делит с тобой хлеб...»

Грей замер. На полях этой страницы он снова увидел пометку отца. Она была сделана торопливо, почти небрежно: «Серебро — не единственный путь. Ищи в сердце. Смерть приходит от руки того, кому доверяешь».

— О чем ты предупреждал меня, отец? — прошептал Грей, чувствуя, как в комнате внезапно похолодало.

Он перевернул страницу и увидел рисунок: женщина, стоящая на коленях, чья тень на стене имела отчетливые очертания волка. Грей невольно вспомнил бледную, хрупкую Мирел в тени школьного шкафа.

В этот момент за дверью кабинета раздался тихий, едва слышный скрежет. Словно кто-то — или что-то — осторожно провел когтем по дереву.

Грей резко вскинул голову. Свечи мигнули и одна из них погасла, погрузив угол комнаты в густую тьму.

— Кто здесь? — выдохнул он, хватаясь за рукоять ножа на столе.

Ответа не последовало. Только ветер за окном завыл с новой силой, и где-то в глубине пустого дома глухо скрипнула половица. Грей снова посмотрел в книгу. Переведенная фраза теперь казалась ему приговором:

«Зверь не приходит из леса. Зверь рождается в любви».
После ночи, проведенной за расшифровкой древних текстов, Грей выглядел как человек, который сам начинает превращаться в призрака.