Лоза Шерена. Братья

Ярость. 1. Арман. Ночь скорби

Каждый удар, наносимый в гневе,

в конце концов обязательно падет на нас самих.

Пенн Вильям

Туман струился над широкой каменной чашей, лизал ее сапфировые стены, переливался через края и льнул к босым ступням Варнаса. Младший бог провел над чашей ладонью, разгоняя туман, вгляделся в ярко-синюю воду, в которой проносились лица, города, эмоции, и улыбнулся. Люди… эти смешные люди… Интриги, гнев, вкус предательства. И истинно человеческая глупость.

— Пора войти в игру и мне.

Он уже и сам не знал, чего хотел больше — помочь или полюбоваться на искусно расставленные другими сети. И на людей, что в этих сетях все более запутываются.

Арману никогда не нравился конец осени. Навевало липкий холод воспоминаний серое уныние, погружали в апатию вечно затянутое тучами небо, туманы по влажным лугам и запах гниющих листьев. И эти вечные дожди — не летние, веселые, а холодные и колючие, разводящие грязь на и без того разбитых дорогах.

Но больше всего раздражало охватывающее столицу радостное нетерпение. Горожане смотрели с надеждой на затянутое тучами небо, счастливо встречали заморозки по утрам и ждали, ждали… пока боги смилостивятся и пустят по ветру мягкий, ласковый пух, осеннее уныние сменится нежной белью, а ночь вдруг просветлеет. И тогда кассийцы развеют на ветру хандру осени, столица расцветет разноцветными фонариками, зальется радостным смехом и веселыми песнями. И не будут спать в ту ночь дети, а молодежь вернется домой под утро мокрая, измазанная по уши в снегу, но счастливая.

Арман тоже когда-то радовался в этот день. Когда-то… А теперь — для кого-то праздник, а для него — единственная ночь в году, когда он позволял себе быть слабым. Когда истончались щиты, поставленные виссавийскими хранителями смерти, и в душу тихой поступью входила черная скорбь…

Из года в год в праздник первого снега Арман забывал обо всем: о своем дозоре, о роде, о долге, даже о Мире. И шел с головой погрузиться в темную тоску, а еще… напиться. Так же безрассудно, как напивался временами Мир. Все равно где, все равно чем, только бы забыться в сладком хмелю. Только бы выдержать эту ночь и проснуться утром обновленным, готовым спрятать внутри боль потери и прожить еще один год. Не чувствуя, не страдая, не мучаясь воспоминаниями.

Почему этот проклятый снег всегда начинал сыпать ночью? И в этом году еще так некстати, когда надо срочно искать этого проклятого мальчишку, но… поплыли перед глазами стены кабинета, душу выжрала до самых костей боль, а перо предательски хрустнуло в пальцах… Снег… Арман не выглядывал в окно, а уже знал, что начали ложиться на землю белые хлопья, что еще чуть-чуть и город взорвется радостными криками… а сейчас падали один за другим поставленные магами щиты, оголяли нерв спрятанной внутри боли… одна ночь… надо с этим прожить одну ночь! Такова его цена за спокойствие, его дань умершим!

— Вам плохо, мой архан? — прорвался через туман слабости голос секретаря. Арман постарался сосредоточиться на мраморе столешницы и покачал головой. Проклятье! Почему сейчас? Когда рядом этот секретарь? Нельзя, чтобы слуга видел слабость своего архана!

Скрипнула дверь, и кто-то мягко приказал:

— Выйди!

Арман усмехнулся. Повторять не пришлось — секретарь опрометью вылетел из кабинета. Напугался, надо было бы…

— Лиин его перехватит, — сказал Нар, хариб, тень Армана, личный слуга и лучший друг. — Секретарь не будет ничего помнить, не беспокойся.

И тут предусмотрел. Хорошо. Нару можно доверять. Перед Наром можно не притворяться. Нар и Лиин, маг дозора, обо всем позаботятся… пока Арману будет не до того.

Душевная боль была столь страшной, что дышать не хотелось. А ведь с тех пор, как он потерял семью, прошло четырнадцать лет… четырнадцать долгих лет! Но все равно в ушах стоит плач младшего брата, Эрра, витает в доме смех шаловливой Аны, слышится тихая поступь мачехи. Почему раньше он этого не ценил? Почему только после их смерти… почему не сумел уберечь? Почему отказался от своей боли, отказался от того, чтобы уйти с ними? Ради рода? Ради проклятого долга, Мира, чего? И как же все это… мелочно и глупо-то!

— Тебе было всего одиннадцать, не требуй от себя слишком многого, — будто вмешался в его мысли спокойный голос Нара. — И, думаю, этот год будет для твоей скорби последним.

Арман посмотрел в лицо своему харибу, не веря… что за чушь он несет? Брата не вернуть, а от ноши скорби Арман не откажется никогда. Давно уже мог, а не стал. Некрасиво это — забывать близких. Трусливо это — топить скорбь в магии. И хотя бы раз в году надо дать им дань боли, чтобы ни Эрр, ни сестра, ни мачеха не думали, что Арман о них забыл. И что перестанет искать их убийцу.

Снег за окном вихрился, танцевал в свете фонарей. Вошел в кабинет, молча опустился перед Арманом на колени темноволосый Лиин. И Арман, не выдержав, тихо спросил:

— Тебе всегда так больно?

Лиин не ответил, грустно улыбнулся, опустил голову и сказал вдруг: