Лоза Шерена. Горечь дара

Медленная смерть. 4. Миранис. Друг

Настоящий друг с тобой,

когда ты не прав.

Когда ты прав,

всякий будет с тобой.

Марк Твен

Мой глупый маг,

знаешь, временами кажется, что некоторые люди не верят, что их можно полюбить. Думаю, Лев именно такой. Он не верит… ни мне, ни тройке, ни своему харибу. Он выдумает за нас «причины»: я рядом из-за долга, тройка и хариб — по воле богов. И только Моле он верит…

А я вот поверить не могу. Темнит он как-то… Рядом с ним Лев будто на глазах тупеет, показывает себя так… как лучше бы не показывал.

Но пишу я не поэтому. Ты ведь тоже временами мне не веришь, а в моей жизни лишь несколько людей, которыми я по-настоящему дорожу. И ты, мой друг, один из них… Лев бы еще понял, что он мне тоже дорог… Но сколько ему не говори…

И я знаю, друг мой, как сложно тебе в магической школе. Знаю, что арханы смотрят свысока только потому что ты рожанин, знаю, что это не мешает тебе быть лучшим. И я искренне рад, что скоро ты закончишь обучение и придешь ко мне. Даже не думай от этого отвертеться, ты мне слишком нужен!

Твой снежный барс.

Мой архан,

ты прости, что я тебе такое пишу, но я все же, наверное, понимаю, почему Лев вам не верит. Дело не в вас, дело в нем. Для него вы слишком хороши, слишком идеальны, чтобы полюбить… такого. В то время как Моля… он проще, понятнее, он… более человечен. И с ним Лев чувствует себя, как ни странно, лучшим…

Хотя я знаю, что ты скажешь, мой архан. Что все это глупости и рядом со Львом ты совсем не потому что должен, а потому что хочешь. Но поверить в такое счастье человеку, который в себе не уверен…

Я знаю, что ты понимаешь меня, мой архан. Пойми и своего друга Льва, который держит в руках сокровище и чувствует, что этого сокровища совсем не заслужил…

Отсюда и его кажущаяся глупость.

И я тоже рад, мой архан. Школа… она дала мне многое, но выдержал я ее лишь потому, что хочу стать достойным тебе служить.

А верь мне, стать достойным такого, как ты, совсем не просто.

Твой глупый маг.

Несмотря на то, что за окном рассвело, в покоях наследного принца царила темнота — плотно задернуты шторы, благотворный полумрак развеивался светом единственного светильника. И танцевали вокруг живые тени: на темно-синем балдахине; на мраморной столешнице; на почти черном ковре и шитых золотом гобеленах на стенах.

Тени лежали и на черном мраморе, отполированном до блеска, купались в неясном отражении, и очень нескоро Миранис решился-таки произнести знакомое с детства заклинание. Темный камень потемнел еще больше, казалось, вобрал в себя весь свет вокруг и начал стремительно темнеть до оглушительной глубины, с безжалостностью судьи отражая и идеально убранные покои, и… опухшего помятого Мираниса, что казался в этих покоях таким неуместным.

— Проклятие! — Долбанул наследный принц по камню ногой.

Последние дни, он, к стыду своему, помнил слабо. Помнил, как настоял и-таки попал на Совет, помнил, как его там встретили вежливо, но холодно. Помнил, как пытался что-то сказать, а отец мягко намекнул, что слова сына тут неуместны. Да и сам сын…

Наследный. Принц. Неуместен. На Совете?

Миранис долбанул камень еще раз. От души. Схватил и сорвал с кровати покрывало, швырнул о стену дорогую вазу. Что он, мальчик, что с ним вот так? Ему двадцать три! Проклятие, целых двадцать три! А отец… И никто не поможет, никто не поймет!

Он зарычал в бессилии, садясь на кровать, перебирая пальцами запутанные ремешки кожаного браслета. Тогда, несколько дней назад, он так же бушевал в этих покоях. Тошно! В этом замке тошно! И душно! И мало простора! И… В стену полетела еще одна ваза.

А потом Миранис сбежал в город и нажрался. Он помнил, как шептала ему на ухо что-то сероглазая девка, как восхищалась «дивными» глазами наследника.

«Как расплавленное золото...»

Девка попалась поэтичная. Миранис, пьяный и обнаженный, развалился на кровати, а она завязывала на его запястье дешевый кожаный браслет — на счастье, вела пальчиками по жгутам его мышц и шептала восхищенно: и про тело воина, и про мягкий шелк волос… Волосам она тоже странный цвет выдумала — мокрый песок под лучами рассветного солнца.

Идиотка! Но пьяному Миранису даже нравилось. Она ведь не знала, что он принц, а все равно ластилась, как кошка, обожравшаяся валерьянового корня. И последующая ночь была магической. Простыни взмокли от пота, отблески огня жадно ласкали девичье тело, и Миранис скользил ладонями по спине красотки, а рыжие волосы разметывались веером, когда она резко изгибалась в его объятиях. Миранису все нравилось. До того момента, как в комнате появился Арман…