Ложная реальность

Глава тринадцатая. Шторм

19.03.16. Если бы не Лаурин, я бы его не заметила: мало ли пассажиров в вечернем автобусе?

– Глянь, он на тебя косится, – шепнула подруга.

Только тут я обратила внимание на мужчину в рыжей кожаной куртке. Он цеплялся за верхний поручень и старательно смотрел в окно. Но это же Андрей, и я скорее поверю замечанию подруги, чем этому показному разглядыванию улицы.

Я подошла к Андрею и потянула его за рукав. Он обернулся, лицо озарило приятное удивление. Конечно, тоже показное, а всё равно у меня внутри потеплело.

– Прогуляемся до ближайшего кафе? – вдруг предложил этот совершенно невозможный человек. Будто не было никакого игнорирования и сидящего в печёнках избегания.

Я повернулась к Лаурин, и она подмигнула: мол, всё хорошо, иди. А мне внезапно расхотелось выяснять с Андреем отношения и предъявлять претензии. Может, нам удастся это пропустить?

Рядом с остановкой и правда оказалось приличное кафе, хотя названия я не запомнила. С Андреем было просто общаться о том о сём – о делах, о работе, о жизни. И целовать друг друга то в руку, то в щёку оказалось легче лёгкого. Правда, более серьёзных поцелуев мы избегали. И, когда Андрей потянулся к моей шее, я отстранилась.

– Если пойдём дальше, то пожалеем. У вас ведь есть невеста.

Он нехотя признался, что есть, и я не стала развивать неудобную тему. А потом разговор сам по себе свернул в безопасное и широкое русло разницы восприятия.

– Мужчина за пять секунд оценит женщину, а она его только спустя полтора года, – усмехнулся Андрей.

– Точно! – расхохоталась я. Не было ни обиды, ни страдания – только лёгкость, светлая грусть… и жалость.

Недаром ещё Дамблдор говорил: “Не жалей мёртвых – жалей живых, особенно тех, кто живёт без любви”.

Я не проснулась, а словно вытолкнула себя из ватного облака. За окном как назло всё было затянуто тучами, поэтому серебристо-голубые обои казались грязно-серыми.

Если бы год назад кто-то сказал, что сдержать слёзы – великий подвиг, я бы скривила губы и промолчала. Теперь я назвала бы его величайшим после признания в любви.

Потекли почти спокойные дни. Мне всё чаще удавалось вовремя справляться со слезами и улыбаться родителям.

– Удачного дежурства, – привычно говорила я вечерами, провожая папу на работу.

– Ну, как спалось? – спрашивала у мамы по утрам.

– Пройдусь, пожалуй, – сообщала днём после очередного занятия.

И отправлялась на прогулку – одинокую, по возможности долгую и куда угодно, лишь бы не рядом с лицеем.

“Как и тогда”, – однажды поймала я себя на мысли, вспомнив зиму и очередную попытку начать всё с чистого листа. Правда, теперь было признание – подвиг, разделивший мою жизнь на “до” и “после”. Соверши я его летом – и энтузиазма от осознания собственной смелости мне бы хватило надолго. Однако дачный сезон ещё не начался, ничего не подозревающие родители оставались дома, и львиную долю энергии я тратила на поддержание видимости благополучия.

“Наплакаться вволю для меня сейчас непозволительная роскошь”, – делилась я в начале апреля в переписке с Леной.

“Да уж, проревелась бы – легче бы стало, – прочитала я минуту спустя. – Когда умерла мама, я спасалась в ванной. Были шампунь, гель для душа – и бесконечные мысли, сопровождаемые слезами”.

Я невесело улыбнулась Лениной правоте. Пара недель – и родители поедут на дачу. А пока нужно просто повторять, что всё хорошо. Легче вряд ли станет, но это лучше, чем ничего.

Однако ни пары недель, ни даже пары дней у меня не оказалось. Следующим утром мне написала Алина.

“Прогуляемся сегодня?” – и никаких смайлов или хотя бы скобок. Мне сразу представилось, что подруга, отчего-то растерянная и в непонятном настроении, мается в комнате, не знает, чем себя занять, – и спонтанно пишет мне.

“Давай. Где встретимся?”

Мы пересеклись на пл. Ленина. Всегда аккуратная в вопросах макияжа, на этот раз Алина явно делала его в спешке. Иначе откуда такие неровные стрелки на веках и комочки туши на ресницах… Да ещё эта перманентная хмурость, которая просачивается сквозь улыбку, сколько ни прячь.

– Алин, что-то случилось?

Подруга криво усмехнулась и закивала.

– Да вот хотела тебе рассказать. Знаешь, похоже, Леонов-то оборотень.

– О!

Подозревать, что плохое настроение Алины связано с Андреем, – это одно, но убедиться в этом – совсем другое. Я выжидательно посмотрела на подругу.

– Это ещё в марте было, – из её груди вырвался тяжёлый вздох. – Я сначала не хотела тебе писать, а потом всё навалилось.

– Говори-говори.

– Леонов подошёл ко мне девятнадцатого, сказал, что у него пропадает билет на моноспектакль “Чёрный аист” с немецкой актрисой. Предложил съездить. Ну а что, такие постановки мне интересны. Когда приехали к “Трубе” и спускались по лестнице, Леонов, как всегда, шуточки отпускал. Хи-хи, ха-ха, всё такое. Но, как только зашли внутрь, он распрямил плечи, вытянулся, голос стал глубоким и представительным. Человек будто по щелчку изменился, мне аж жутко стало. К нему подошли какие-то знакомые, узнали в нём победителя конкурса. Одна спросила, не сестра ли я ему. Леонов такой, с хитрецой: “Ну, можно и так сказать”. И попытался обнять меня. Я, естественно, ускользнула подальше от его лап. Когда прошли в зал, Леонов стал показывать на своих знакомых: глава такого-то учреждения, помощник такого-то депутата. Мол, знакомства лишними не бывают.