Ложная зона

Замах первый. Астер

Feel something (remix) – Bee Miller

Гул в раздевалке стоит такой, что закладывает уши. Парни орут, празднуя победу, хлопают дверцами шкафчиков и швыряют мокрые полотенца, но для меня этот триумфальный хаос превращается в сплошной белый шум. Звук рикошетит от кафельных стен, отдаваясь в висках тупой пульсацией, и кажется почти осязаемым — тяжелым, липким маревом, которое давит на плечи. Я сижу на скамье, чувствуя под собой жесткое дерево, и все, на чем я могу сосредоточиться — это мои руки. Пальцы едва заметно подрагивают, когда я тянусь к шнуркам коньков, и цепляюсь в них мертвой хваткой, надеясь, что со стороны это выглядит как обычная усталость после матча. Я чувствую себя гребаным самозванцем. Все вокруг видят «Эйса», капитана, который только что вырвал победу, а я вижу в отражении начищенных лезвий только бракованный механизм. Одно неловкое движение, один лишний шаг — и эта конструкция из мышц и гордости рассыплется в пыль прямо здесь, на глазах у всех.

Гнев на собственную биологию обжигает горло, как неразбавленный виски. Это не просто злость, это физическое ощущение предательства. Каждое поздравление от парней, их тяжелые похлопывания по спине, даже очередная бутылка безалкогольного пива, которую кто-то сует мне в руку — все это звучит как издевательская насмешка над моей немощностью. Они празднуют триумф, а я веду войну с собственной плотью. В голове, словно на зацикленной пленке, прокручиваются фрагменты сегодняшней игры. Я снова и снова чувствую ту острую вспышку в колене. Боль не была просто сигналом, она пожирала меня как живое существо — злое, голодное, которое кусало и рвало мои связки изнутри при каждом вираже. Домашние трибуны ревели мою фамилию, десять тысяч человек ждали от меня магии, а я в это время думал лишь о том, как не опозориться и не рухнуть на лед, поддавшись этой твари внутри сустава.

Я ведь Эйс, мать его. Непробиваемая скала под два метра ростом, тринадцатый номер «Сиэтлского Шторма» — на мне держится эта команда, на моем лице строятся рекламные кампании, но сейчас я чувствую себя как товар с браком, у которого стремительно истекает срок годности. Если в Нью-Йорке узнают о реальном масштабе этой катастрофы, все, к чему я шел десять лет, превратится в мусор.

— Скажи мне, что ты притащишь свой зад в Файф Поинт к десяти вечера, капитан, — хмыкает Гарри, с грохотом занимая место на скамейке рядом со мной.

Гарри Блекстоун — мой лучший друг с того самого дня, как я попал в НХЛ. Мы оба — старожилы «Штормов», и я иногда поражаюсь, как мы вообще ладим. Он — ходячее воплощение харизмы, вечно веселый, с этой своей ухмылкой, на которую девушки ведутся каждые три секунды, стоит ему просто выйти из дома. Мы полные противоположности: я — хмурая туча, он — гребаное солнце, и, наверное, именно поэтому мы до сих пор не поубивали друг друга.

— Не уверен, что в баре тебе будет дело до моей задницы, — фыркаю я, закатывая глаза и стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты увяжешься за первой же юбкой, как только заприметишь длинные ножки.

— Ревнуешь, Эйс? — Гарри расплывается в своей фирменной широкой улыбке, ничуть не задетый моей грубостью. — Не моя вина, что ты периодами смахиваешь на Йети.

— Это называется тестостерон, чувак, погугли на досуге.

— Ты вечно динамишь меня, как моя первая подружка в колледже, — морщится он, сдирая через голову черно-белую джерси с двадцать пятым номером.

— Разве это не ты бросил ее?

— Она не хотела, чтобы я стал хоккеистом.

— Ну, — пожимаю я плечами, — ее желание почти сбылось, если судить по твоей игре в первом периоде. Это больше смахивало на уроки балета.

— Что?! — он заливисто хохочет, толкая меня плечом. — Я даже не дотянул до фигурного катания?

Я уже собираюсь ответить — отшутиться своим привычным суровым тоном, выставляя вперед эту чертову «капитанскую» броню, которую ношу как вторую кожу. Но мой телефон, брошенный на скамейку прямо под моей задницей, вибрирует. Неприятные импульсы от вибрации прошивают бедро и бьют прямо в колено, заставляя меня стиснуть зубы. Мне приходится приложить все усилия, чтобы не простонать от боли на всю раздевалку.

Под несмолкаемый гул команды я тянусь к телефону и на экране вспыхивает сообщение от Максвелла Рейна:

«Смотрел вашу трансляцию сегодня, приятель. Ты двигался как старый дед, Хартман. Колено снова передает привет?»

Я тут же начинаю печатать ответ, игнорируя Гарри, который продолжает меня донимать, явно надеясь, что в этот раз его настойчивость победит мое упрямство.

— Так ты придешь?

— Ты же знаешь, что нет.

— В чем дело, Астер? Ты избегаешь меня уже которую неделю.

Я знаю, что он прав. Именно это я и делал последние месяцы. Избегал его, избегал лишних разговоров, лишних взглядов — всего, что могло бы заставить меня вслух признать правду о своем чертовом колене. Это колено три месяца назад превратило мою жизнь в минное поле, поставив под удар все, что я строил годами.

— Нет настроения, — бросаю я.

И это даже не ложь.

— С каких пор это не лечится тремя бутылками пива? — фыркает Гарри.

— С тех пор как я стал совершеннолетним профессиональным спортсменом, Блекстоун.

Я не хочу грубить ему, правда, но это единственный способ заставить его отвалить. Гарри и так знает слишком много. Не то чтобы он мог меня предать, просто за этой маской придурка скрывается парень, которому слишком не все равно и именно поэтому сейчас он смотрит на меня так внимательно. Друг единственный, кто досконально знает мой стиль игры, и он явно заметил, что в третьем периоде я подозрительно часто избегал силовых приемов.

«Надо поговорить» — снова высвечивается на экране сообщение от Макса.

Рейн — единственный, кто может так нагло мне дерзить и на чем-то настаивать, потому что он как никто другой знает цену тишины. Два года назад он потерял карьеру в теннисе из-за травмы бедра, которая вначале казалась пустяком. Он игнорировал ее, терпел, пока она не вышвырнула его из большого спорта навсегда. Максвелл исчез, стал затворником, и меня до усрачки пугает мысль, что я могу повторить его путь, если ситуация окончательно выйдет из-под контроля.