Лозьминские топи (цикл рассказов, 12+)

Чумной брод

Чумной брод

– …на мосту не менее шести зарядов, не менее трёх на опорах, – докладывал Осинин, – наверняка есть замаскированные. Обезвредить, не подняв тревоги, невозможно.

– А ты смоги, Осинин, смоги, – устало вздохнул комдив. – Зря я тебя, что ли, к ордену представил?

– Все продумал, товарищ полковник, не сможем. Три пулемётных гнезда, наблюдательный пункт, прожекторы, минимум один снайпер.

– Снайпер? – комдив недовольно поморщился. – Ночью, на позиции? Вы его, значит, видели, а он вас нет? Совсем, значит, немцы дураки?

– Никак нет, товарищ полковник, не дураки. Костя-Бурят углядел. Сказал, что немцы нас тоже видели, а трогать не стали. Если разрешите, товарищ полковник… Такое впечатление, что нам специально показывают: мол, сунетесь – взорвём. Но раз мост ещё не взорвали, значит, он им самим нужен. Вероятно, ждут подкрепления и готовятся нанести удар.

– Что там немцы ждут, нас не касается, – нахмурился комдив, – у меня своя задача – выйти на тот берег. Сможешь снять заряды – буду тебе по гроб жизни обязан. А взорвут – ты мне, что ли, дорогу из воздуха построишь? Нет? Вот и думай, как сохранить мост целым и невредимым. Иначе вместе под трибунал пойдём. Думай, Осинин, думай. Три дня тебе на всё.

Над избой, где квартировали разведчики, курился дымок: дед Антон, называвший бойцов не иначе как «сынки», где-то достал молодой картошечки, и теперь она упревала на горячих углях. Поспав четыре часа после ночного выхода, – царская роскошь у линии фронта, – Осинин вышел за плетень, набрал у колодца-журавля полное ведро, разделся по пояс и принялся обливаться ледяной водой. Группу поднимать не стал: пусть отдохнут напоследок, а самому надо думать. Снять заряды? Ну да, как же…

Из-за дальней избы вывернула телега. Худая кляча понуро тянула поклажу – ящик и пару мешков, – а на козлах возвышался худой как палка длинный старик. В его чисто выбритом, моложавом, нестаром лице было что-то неприятно чужое, он разительно отличался от местных; строго сдвинув кустистые брови под козырьком картуза, он смотрел перед собой – не высокомерно, не презрительно, а так, будто весь мир вокруг – докучливый сон и внимания не заслуживает.

Вытираясь полотенцем, Осинин искоса наблюдал за стариком, – и вдруг заметил деда, что жил в избе напротив. Тот стоял у открытой калитки, держась рукой за столб, и безотрывно смотрел на незнакомца. Странное выражение застыло на его лице: тревога, мольба и словно невысказанный, но очень важный вопрос. Будто почувствовав его взгляд, старик на телеге медленно повернул голову, секунду смотрел на деда, не мигая, потом едва заметно равнодушно кивнул, – и так же равнодушно вновь уставился на дорогу. Дед вытер глаза рукавом и, пошатываясь, скрылся во дворе. Телега свернула в лес, на старую просеку.

– Шта, сынок, служба спать не даёт? – к колодцу, улыбаясь, подошёл дед Антон. Щурясь на солнце, он присел на колоду и уже открыл было рот, чтобы пошутить, по своему обыкновению, про тяжёлую солдатскую лямку, как вдруг замер, заметив удаляющуюся телегу. Улыбка сменилась недовольной гримасой, он сжал губы, сплюнул под ноги.

– Что им пусто было… – невнятно ругнулся дед.

– Это кто? – полюбопытствовал Осинин, натягивая рубаху.

– Да так… – с неохотой протянул дед Антон. – С Чумного он. Плохое место, и люди там плохие. Этот вон особливо.

– И чем плохие? – Осинин присел рядом, достал кисет, свернул самокрутки себе и деду. Закурили.

– Вон тама Савелий живёт, – дед ткнул пальцем в сторону дома напротив. – Его дочка, почитай, годов десять за сыном вот этого вот… – он закашлялся и застучал сухим кулаком себя в грудь. – Дак за десять лет ни разу отца не навестила. И этот, – он показал туда, где скрылась за деревьями телега, – родня, а как чужой. Да все они там, в Чумном, такие. Себе на уме. К нам не лезут, а мы к им. Вот, рази, пару раз за лето в город проедут через нас, и всё.

– А чего он сам дочку не навестит? – спросил Осинин, чтобы поддержать разговор. Думать про мост не хотелось.

Дед Антон в волнении задвигал длинным носом. Начал неохотно:

– Дак, хошь верь, хошь не верь, ездил. И я с им ездил. Мы с им не разлей вода были, с детства ишшо. – Дед придвинулся поближе, понизил голос. – У Савелия дочка, Фрося, на выданье была. Знатная девка, кровь с молоком, со дня на день сватов ждали. А тут объявляется вот этот, пришёл и с порога: выдай, мол, за сына моего. Думай, через неделю зайду. Повернулся и ушёл. Савелий – кулаком по столу, не отдам, мол; жёнка евоная в слёзы, а Фроська поплакала-поплакала, да и говорит: «Не надо, тятя, уж лучше я замуж пойду, чем всем горе будет». Через неделю забрали её, и с концами. Ни в церкви не венчали, ничего.

– Погоди, – остановил его Осинин. – А почему «горе будет»? Угрожали, что ль?

– Та нет, – поморщился старик. – Они там навроде, как бы это сказать… В округе их семью чумновскую все старики знают, кто слово поперёк скажет, у того сначала куры дохли, потом скотина, а потом и самим славу поют. Сказывают, из Мотыльков, это что потом «Заветы Ильича» стали, парни давно ещё пошли с кольями хутор ихний пожечь, никто не вернулся. А сын евонный сперва к другой девке сватался, а те ему и отказали. Полугода не прошло, померли не пойми от чего. Ну и вот, – старик затянулся, – год прошёл, от Фроськи ни слуху, ни духу. Пришёл ко мне Савелий и говорит: «Тоскую по дочке, сил нет. Схожу навестить. Пойдём со мной, одному боязно». Собрались, пошли, тута вёрст двадцать будет. Приходим, Фроська навстречу вышла, в пояс поклонилась: «Здравствуйте, тятенька». Она девка бойкая всегда была, а тут как всё равно кукла деревянная. И смотрит эдак вот… в пол. Савелий её обнял, расцеловал, сели поговорить. Всё, мол, хорошо, не обижают. А сама ни о чём не спросит даже. Ну, посидели, дело к вечеру. Тут и остальные вернулись, вся семья. В лесу были, аль на поле, не знаю. Все молчат, хоть бы улыбнулись свояку. Поужинали, чем бог послал, Савелий заробел, ну и я тоже, говорим, мол, заночуем на сеновале, а утром домой. Они меж собой переглянулись, Фроська говорит, нет, не надо на сеновале спать, мало ли что, я вам тут постелю. Легли на лавках. Уснул, ночью просыпаюсь, глаза открыл и чуть богу душу не отдал. Они все рядком стоят, вся семья, стоят и молча на нас смотрят. Старший вот эдак вот лампу керосиновую держит, смотрит на меня, а у самого губы шевелятся, будто шепчет что-то. А я лежу, страшно – жуть, и слово сказать страшно, и пошевелиться. И, главное, чую – Савелий рядом тоже не спит. Потом старший своим что-то сказал, они и разошлись по местам спать. Мы до самого утра в темноте тряслися от страха. Как светать стало, Савка дочку обнял, и с тех пор… – Дед Антон махнул рукой, горько вздохнул и занялся цигаркой, пуская едкий дым.