Лучик для препода

Глава первая

Амелия

Пот стекает по спине липкой дорожкой, впитываясь в хлопок футболки. Я ёрзаю на деревянной скамье – она скрипит, прилипает к голым ногам чуть выше колен. Воздух густой, словно его можно жевать: пахнет мелом, дешёвым дезодорантом и чем-то кислым – наверное, вчерашними бутербродами в чьей-то сумке.

Вентилятор под потолком лениво шевелит лопастями, только разгоняя горячий воздух, а кондиционер сломался ещё неделю назад. Преподаватель увлечённо рассказывает что-то о бетонных перекрытиях, но слова тают, не долетая до задних рядов. Я перевожу взгляд на окно – оно распахнуто, но даже ветерок сегодня спит. За стеклом раскаленный асфальт дрожит маревом.

Конспект под ладонью становится влажным, чернила расплываются. Я пытаюсь сосредоточиться, но мысли вязнут, как в патоке. Капля пота скатыется по виску, и я резко вытираю её плечом – слишком поздно, она уже оставила солёный след на щеке.

Рядом кто-то шумно вздыхает, шаркает ногами. В голове пульсирует: «Скорее бы конец пары», но часы над доской, кажется, специально замедлили ход – секундная стрелка еле ползет.

Я закрываю глаза на мгновение. Под веками – радужные круги от перегрева. Когда открываю – на доске уже новые формулы, но понять их невозможно. Мозг, кажется, полностью отказывается работать в такой духоте. Только одно желание – выбежать на улицу, подставить лицо хоть какому-то движению воздуха. Но приходится терпеть, стиснув зубы, осталось чуть меньше часа.

Мужчина на выступе кафедры продолжает читать лекцию, стоит в костюме, и мне становится жарче каждый раз, когда я смотрю на него. Он в рубашке, поверх неё – жилет, пиджак небрежно накинут на плечи. И он держится, даже не подаёт виду, что на улице температура скоро перевалится за отметку «пятьдесят». А я умираю только от того, что на мне бюстгальтер и тонюсенькая маечка на бретельках. Умираю от того, насколько мне хочется расплавиться, как мороженное, и стечь жидкой субстанцией куда-нибудь глубоко вниз, на десятки километров, в подводные озёра и течения.

Но я поднимаю глаза на доску, слегка щурусь, пытаясь разглядеть его тайну игнорирования жары. Может, он робот? Думаю, в этом уверенны сотни его студентов. Матвей Андреевич всегда кажется ледышкой, айсбергом, и теперь мне хочется стать такой же. Раскалённый воздух плавит сознание, и я откровенно начинаю пялиться на него.

Мужчина красив, ни отнять, ни прибавить. Внушительный рост, массивная ширина плеч, грубоватые черты лица – с первого дня по нему в тайне начала сохнуть добрая половинуа девушек моей группы. Хотя потом эта влюблённость быстро переросла в ненависть. Он внушителен, похож на гиганта, очень красивого и строго великана. Его тёмные волосы на макушке всегда неукоснительно разбросаны невпопад, виски и затылок слегка короче, подбриты и никогда не отрастают. Глаза цвета Атлантического океана, слишком синие, слишком глубокие, слишком цветные. Порой мне кажется, что таких в природе не может быть. Они всегда излучают холод, оценивают так, что мурашки бегут по спине, смотрят будто сквозь, будто в самый центр, и сосредотачиваются так, будто читают мысли. У него густые тёмные брови, ровный нос без горбинки, пухлые бледные губы, волевой подбородок, слегка покрытый щетиной. Он — модель с обложки «Плейбоя», тот, смотря на которого не получается держать дыхание ровным. Претендент то ли на королевский трон, то ли на должность президента.

И нет, я не влюблена в него. Просто он — мой вечный натурщик, которого я в тайне ото всех скрываю в своём сознании. Я рисую его. Часто. Безостановочно. Даже в голове. В костюме, в джинсах, в боксерах; стоя, сидя, на постели; с розой в руках, держащего свой ремень, висящего на турнике. И всегда не могу нарисовать идеально, будто упускаю какую-то живую искорку в его мимике и движениях.

Продолжаю терроризировать его взглядом. Рубашка расстёгнута на одну пуговицу, виден кадык и две линии под ним, шармом рисующие изящество крупной шеи. Кажется, что обе мои ладони даже не смогут обхватить её, если я вдруг решу задушить его на сдаче очередной курсовой. Матвей Андреевич откидывает пиджак, вешает на кресло у стола. Мой анализ продолжается. У него слишком широкий размах плеч. Под тонкой рубашкой, при поднятии или напряжении рук, плече-лучевые мышцы натягиваются, бицепсы почти что рвут ткань. Неожиданно, будто читая мои мысли, он оголяет предплечья, закатывая рукава серой рубашки. Они у него тоже красивые, широкие, с кучей тянущихся к запястью сине-фиолетовых вен и тёмными не густыми волосками.

Скольжу глазами дальше, на секунду вздрагивая от ответного взгляда. Он смотрит на меня долю секунды, я смущаюсь, но не отвожу свои мысли. Ничто не оторвёт меня от нового запоминания его образа. Под его жилетом не видно очертаний мышц, но этой вещи гардероба я точно хочу сказать спасибо — он стягивает всё воедино, обнажая взору всех студентов крепкую грудь, плавно переходящую в достаточно узкую для плеч талию. Уверенна, там не меньше шести кубиков. Дальше пояс и тазовые косточки, на которых покоится широкий кожанный ремень с большой серебрянной бляшкой. Бёдра у него тоже значительные — ткань брюк и тут натягиваются, стоит ему наклониться над столом или приподнять упавший мел с пола. На пах я особо не смотрю, всё-таки меня не на помойке воспитывали, и пробегаю по нему чересчур быстро, чтобы описать для себя. Ботинки у Матвея Андреевича огромные, кажется, что в эту длину уместятся обе мои ноги, размер сорок шестой, не меньше.

Вдруг меня в бок кто-то пихает, и я отрываюсь от важного занятия. Кира, — моя подружаня ещё со школы, — искоса глядит на меня и хмурит тонкие брови.

— Ты пялишься?

— Ничего подобного, я пытаюсь спать с открытыми глазами, — нагло вру я, смотря как она качает головой и возвращается к конспекту. Мне тоже пора бы начать усваивать информацию.

Я оттягиваю от себя маечку на пару сантиметров, отпускаю, потом протираю ладонью вспотевший загривок. Жарко. Мне слишком жарко. Мотаю головой, закрываю тетрадь и без всякой застенчивости начинаю махать ей на себя. В левую руку беру телефон. В моей голове блуждает пустота. Я наслаждаюсь её тишиной, будто превознося на пьедестал значениние покоя, и пытаюсь отвлечься на что-то ещё, кроме своего преподавателя.