Лучшая ведьма Эшграя. Последнее задание дракона

Глава 7. Скарлетт

— Что «о, черт»? — Доминик шагнул еще ближе, почти вплотную, и я почувствовала напряжение, исходящее от него. — Мне не нравится, как ты сказала «о, черт». Мне вообще категорически не нравится твой тон. У тебя такое выражение лица, будто ты только что прочитала наш смертный приговор. Что там написано?

Я подняла голову от страницы. Встретилась с его серыми глазами, такими близкими, что видела золотистые вкрапления в радужке, тонкие морщинки у уголков. Он, наверное, прочитал отчаяние. Чистое, неприкрытое отчаяние, которое я даже не пыталась скрыть.

— Нам нужны три компонента, — произнесла я четко, словно в самом деле зачитывала приговор. И, по сути, так и было. — Кровь невинного. Слеза того, кто простил. И пепел сожженной любви.

Повисло тяжелое молчание. Где-то далеко, за стенами нашего убежища, выла собака. Протяжно, тоскливо, будто оплакивала умирающий мир. Ветер свистел в дырах стен, гоняя сухие листья по каменному полу. Свечи на алтаре мерцали, отбрасывая прыгающие тени на почерневшие стены.

Доминик уставился на меня. Просто уставился, не моргая. Потом моргнул раз, второй. Покачал головой, будто это могло изменить услышанное, стереть эти слова из реальности.

— Ты издеваешься, — его голос прозвучал ровно, слишком ровно. Опасно ровно. — Скажи мне, что это метафора. Или символ. Или древняя поэтическая аллегория, которую нужно интерпретировать иносказательно. Или что угодно, что не читается буквально.

— Хотела бы, — провела я рукой по лицу, размазывая по щеке полоску пыли и, наверное, добавляя себе сходства с шахтером после смены. — Древние маги обожали драматичные ингредиенты. Просто обожали. Не могли написать что-то простое и понятное, типа «три щепотки соли, лягушачья лапка и корень мандрагоры, собранный в полнолуние». Нет, им обязательно нужна была какая-нибудь метафизическая чушь, загадочная, многозначная, чтобы их потомки ломали голову и теряли драгоценное время, пытаясь расшифровать, что же, собственно, от них хотят мертвые старики.

— Кровь невинного, — Доминик начал мерить шагами помещение. Туда-сюда, как запертый в клетке хищник. Руки скрещены за спиной, плечи напряжены. — Где мы ее возьмем посреди ночи? Я что, должен пойти и начать красть младенцев из колыбелей? Выдирать их из материнских объятий, пока они спят? Взламывать дома и похищать детей?

— Невинный — это не обязательно девственник или младенец, охотничек, — я закатила глаза, поджав губы от раздражения. — Боги милостивые, как же мне надоели эти стереотипы. Каждый, кто читает древние тексты, сразу представляет себе девственниц в белых платьях или пухлых младенцев. — Я постучала пальцем по книге. — Невинный в магическом смысле — это тот, кто не совершал тяжких грехов. Не убивал разумных существ. Не предавал доверившихся. Не приносил ложных клятв. Не творил зла намеренно и с удовольствием. Ребенок лет десяти вполне подойдет, если он не маленький вор. Или какой-нибудь очень добрый и наивный взрослый. Деревенский простак, который всю жизнь прожил в своей деревушке и не знает, что такое настоящее зло. Монах-послушник, который искренне верит в свои обеты. Понимаешь?

— Допустим, — Доминик остановился, кивнул. — Это еще можно как-то представить. А слеза того, кто простил? — Его брови поползли вверх. — Это как вообще работает? Мы должны найти человека, выяснить, простил ли он кого-то, а потом... что? Заставить его плакать? Рассказать грустную историю? Резать лук перед глазами?

Я прислонилась к алтарю, чувствуя, как холод камня проникает сквозь ткань рубашки. Барабанила пальцами по каменной поверхности, обдумывая формулировку.

— Тут сложнее, — призналась я. — Гораздо сложнее. Нужен тот, кто простил действительно серьезную обиду. Не просто «ты разбил мою любимую вазу» или «ты забыл про мой день рождения». — Я покачала головой. — Предательство, которое разрушило жизнь. Убийство любимого человека. Потерянные годы. Разбитые мечты. Что-то такое, огромное и ужасное, что обычные люди не прощают никогда. Что-то, за что убивают из мести, тратят годы на преследование, посвящают этому всю оставшуюся жизнь. — Я встретилась с его взглядом. — И человек должен простить это от сердца, искренне. Не на словах. Не из-за религиозного долга или социального давления. А по-настоящему отпустить боль, ненависть, жажду мести. Найти в себе силы простить непростительное.

Доминик присвистнул.

— Потрясающе. — Он потер переносицу, зажмурился. — Замечательно. Просто замечательно. Я даже не знаю, существуют ли такие люди вообще. И пепел сожженной любви? Даже боюсь спрашивать, но что это значит?

Я пожала плечами, стараясь выглядеть более спокойной, чем чувствовала себя на самом деле.

— Буквально пепел чего-то, что символизировало любовь, которая была уничтожена. Разрушена, предана, убита, растоптана, выжжена до основания. — Я загибала пальцы, перечисляя варианты. — Обручальное кольцо от пары, которая развелась в ненависти и проклятиях. Любовное письмо, разорванное в ярости и отчаянии. Подарок, символизирующий былые чувства, сожженный в момент окончательного разрыва. Локон волос, который хранили как память, а потом бросили в огонь. Что-то в этом роде. — Я вздохнула. — Главное, чтобы там была настоящая боль, настоящая утрата. Не просто «мы расстались, ну ладно». А «я любила тебя всем сердцем, а ты разбил его вдребезги, и теперь я сжигаю все воспоминания, чтобы не сойти с ума от боли».

Доминик прислонился к стене, скрестив руки на груди. Его челюсть напряглась, желваки заходили. Он молчал несколько секунд, переваривая информацию и складывая в голове картину того, что нам предстояло.

— Значит, план такой, — произнес он почти с издевкой, начиная считать на пальцах. — Пробраться в башню Ордена Алой Печати, миновав стражу, которая меня знает в лицо, ловушки, которые я сам помогал устанавливать, и патрули моих друзей. Украсть бесценный магический артефакт под носом у людей, которые натренированы убивать именно таких воров. Найти невинного ребенка или святого простака и взять у него кровь, желательно не травмировав при этом его психику и не превратившись в чудовищ. — Он загнул второй палец. — Выследить редчайшего единорога в виде человека, который простил то, что простить невозможно, и собрать его слезы. Причем слезы должны быть искренними, настоящими, а не актерской игрой. — Третий палец. — Добыть пепел чьей-то трагической, сожженной, растоптанной любви, при этом не превратившись окончательно в психопатов, копающихся в чужих трагедиях. — Четвертый. — А потом использовать все это в сложном магическом ритуале, о котором я, охотник на ведьм, не имею ни малейшего понятия, чтобы закрыть гигантский демонический портал, который прямо сейчас пытается сожрать наш мир и превратить город в преисподнюю на земле. — Он сделал паузу, и в серых глазах мелькнул черный юмор. — За двадцать два, нет, уже двадцать один час, потому что мы тратим драгоценное время на разговоры.