Лучшее, что мы могли...

Лучшее, что мы могли...

ГЛАВА 1

СЕМЬ МИНУТ

О чём думают люди перед тем, как открыть глаза после долгого и тяжёлого сна? Какие слова лезут в их головы в момент, когда черепная коробка разрывается от гудящей боли, которая, словно вой китов, расплывается по всему телу? Глаза предательски жмурятся из-за бьющего и обжигающего света ламп, что словно специально были расположены прямо над головой. Мысли сбиваются в кучу, не могут связаться в единое полотно; каждая последующая вспышка сознания возникает в виде салюта перед глазами, который столь же быстро, как появился, гаснет в небытии.

Тьма, окутывающая сознание, постепенно сходила на «нет»; перед глазами всплыли самые яркие воспоминания этого ужасного месяца, которые так хотелось забыть, но юноша всё ещё всё помнит: помнит то, кем являются его родители, помнит то, как одна раскрытая правда разделила его жизнь на «до» и «после», и помнит, как его зовут — Брайн.

Приложив максимальные усилия для того, чтобы оторваться от пола в надежде почувствовать облегчение после подъёма с, как изначально казалось, твёрдой кровати, он заметил то, из-за чего картина мира, которую он ожидал увидеть, отличалась от реальности и начала постепенно складываться по кусочкам. Перед глазами должна была оказаться всё та же спальня, в которой он провёл всю свою сознательную жизнь, вновь встретиться взглядом с висящим на двери плакатом любимой баскетбольной команды, частью которой он мечтал стать после выпускного, но в итоге он увидел совсем не то, что ожидал. Зрение постепенно восстанавливается и фокусируется на незнакомых предметах: где кресло в углу спальни, где письменный стол и книжные полки? Быть может, это очередной сон с безумной планировкой помещения? Всё-таки когда вообще сон был схож с реальностью точь-в-точь?

Цепляясь за надежду и мысли о сне, Брайн решается осмотреть окружающую его действительность в полной мере. Помещение было сродни складу из-за обилия коробок и покрытых плёнкой предметов, словно кто-то готовился к переезду. Устремляющиеся вверх стены были увешаны странными картинами — словно их купили на блошином рынке. Где-то в углу стоял обшарпанный дубовый шкаф, чьи дверцы даже не могли плотно закрыться из-за обилия вещей на полках. Неподалёку от шкафа был круглый столик, над которым висело треснувшее зеркало, но худшим во всём этом был стоящий в помещении смрад. Смесь сырости и плесени заполняла лёгкие; голова, что ещё даже не успела отойти от сна, готова была прильнуть к бетонному полу. Тревога, подступившая к горлу в первые секунды «пробуждения», наконец начала отступать, полностью убеждая собственное сознание в безопасности происходящего. Спустя пару секунд сидения на полу с губ даже срывается смешок: как вообще юноша мог подумать, что его…

— Смотри, не успел проснуться, уже смеётся. Нравится своё новое положение? — чужой голос, словно ударивший по батарее гаечный ключ, постепенно заполнял за спиной своим звоном каждую клеточку юнца, что даже пошевелиться не мог. Тело, покрывшись мурашками, не имело возможности двинуться. Голова медленно поворачивалась в такт с телом на источник звука, встречаясь взглядом с тремя сидящими подле друг друга фигурами взрослых людей. Парень неожиданно даже для самого себя подскакивает с места, осматриваясь вокруг и всё так же цепляясь за надежду на нелепый сон.

Но реальность с болью ударяет по голове, заставляя смотреть на помещение внимательнее: он не один, вместе с ним их семеро. Каждый, хватаясь за голову, пытается понять, где вообще находится, какого чёрта происходит и что вообще необходимо сделать. Самым шумным временным обитателем комнаты была женщина.

Женщина, чьё надменное выражение лица навсегда останется в памяти в момент, когда весь мир юноши начал трескаться, прямо как зеркало на стене, появилась она. Оказалась на пороге с какими-то требованиями к матери, заявляла, что именно она законная хозяйка их дома, что именно она должна получить наследство, которое было прописано отцом в завещании до его казни. Сейчас же она не была такой смелой; напротив, та особенно театрально хваталась за сердце и волосы, так нещадно тянула их во все стороны, словно вот-вот вырвет огромные клочья без особых усилий. Её голос уже явно охрип из-за вечного крика, который, похоже, многим уже успел надоесть, но... почему они здесь? С какой целью всех этих людей заперли в одном помещении, почему это всё происходит?

Напряжение смешивалось с пропитавшим стены смрадом; каждый человек в помещении был косвенно знаком друг с другом, каждый из них, кроме самого юного, знал самые страшные секреты друг друга и, возможно, где-то в глубине своих давно сгнивших сердец понимал, почему они здесь. Вероятно, кто-то желал задать подобный вопрос вслух, но этого не потребовалось, ведь тишина прервалась шипением старого радио, что было любезно поставлено на вязаную салфетку. Треск, ещё один, протяжное шипение и, наконец, голос.

— Ну что же. Доброе утро, мои мышки! — задорный голос неизвестного тянет каждое слово, желая растянуть момент приветствия, что, по-видимому, был самым желанным событием за всю его жизнь.

Да что происходит...

Вопрос замирает в воздухе, каждый из присутствующих смотрит на другого в надежде увидеть хоть какой-то намёк на то, что это просто чья-то нелепая шутка. Достаточно наивное предположение в данной ситуации: кто вообще в здравом уме станет шутить подобным образом, учитывая все недавние события в городе? Предположение о розыгрыше рассыпается, как карточный домик, в тот момент, когда механический голос вновь даёт о себе знать.

— Я очень долго ждал нашей встречи, вы просто не представляете, как приятно видеть вас всех здесь, в моём доме, — радость так и сочится сквозь круглые динамики, постепенно разрушая последние отголоски рассудка в людях, что, похоже, являлись его желанным развлечением. Ранее исходящие от женщины крики ныне сменились надрывающимися хрипами ужаса и возмущения; вновь та схватилась за собственную голову, крутя её из стороны в сторону, словно ребёнок играет с юлой. Взгляд её мечется, пытается найти для себя ориентир и находит, находит его в зелёных глазах Брайна, которые следят за медленным искажением лица уже немолодой мадам. Губы её скривились в оскале, а уже давно впалые из-за частого употребления алкоголя глаза увеличились в размере, прямо как глаза оголодавшего пса при виде свежайшего мяса.