Лучшие недотёпы всего Ривервуда. Фолкрит, или день жизни 2.

Глава 12. Покойное место и Пепельная Пустошь

Было как-то спокойно и тихо, — может быть, прежде всего потому, что в смерти и не бывает иначе?

Но нет, в смерти, как и в жизни, бывает по-разному.

Бывает, как угодно.

Бывает всё, что захотите — и что не захотите тоже.

В смерти — оно всё, как и в жизни, разве что толп больше нет. И даже по одной и той же дороге каждый идёт, не соприкасаясь ни с кем и не будучи заметным. Не потому ли те, кто предчувствует свою близкую смерть, обещают своим любимым, что обязательно встретят их и дождутся?

Одним — будет спокойнее и легче доживать, зная, что неизвестности впереди нет, и что, пусть они даже и не знают пока, где, — но где-то там их уже ждут их близкие. Они уже проделали этот путь раньше них — и для них. Не для того ли и служат клятвы верности, приносимые перед аэдра и даэдра? Сами создатели здесь ни при чём, просто они — самые лучшие свидетели, которые в случае чего смогут подтвердить, что клятва и правда была произнесена.

Тогда, когда Солнце будет уже не таким жарким, а холодным, и когда светить оно будет уже так слабо, что на него можно будет смотреть, не отрываясь, и глазам уже не будет больно.

Тогда, когда две Луны будут прятаться за тучи, а когда снова выйдут, то мы увидим бесконечно-долгую Лунную дорогу, которая однажды окажется совсем близко.

И тогда снова, как давным-давно, во времена далёкой юности, всё снова станет интересно.

Например — сделать первый шаг на Лунную дорогу, уходящую в небо.

Тогда, когда исчезнет в Мундусе тепло и будет всё время холодно, а нас уже ничто не сможет согреть, — а земля будет казаться на удивление мягкой и тёплой.

Тогда, когда кто-то в знак любви к нам первым поднимется по Лунному следу, первым ляжет в землю, чтобы проверить для нас её мягкость.

Тогда и нужны будут боги, чтобы они подтвердили нам, что клятва и правда была принесена.

Однажды.

Давным-давно.

Двое произнесли её перед алтарём.

«Вместе и навсегда».

Неразлучны и близки так, насколько это вообще возможно.

Клятва, сопровождающая нас всю жизнь, как якорь, который не сразу увидишь, но который удерживает нас от свободного плавания.

От того плавания, из которого уже не возващаются.

Тяжело тем, кто уходит слишком рано, кто не успел понять, что он умирает, или не успел примириться с этим. Дух бунтует, покидая тело, и потому не каждый жрец Аркея согласится провести ночь в молитвах рядом с телом того, кто не должен был умирать.

«Странно всё это… — рассказывал как-то старый жрец из Зала Мёртвых в Вайтране за кружкой мёда и самому себе — Я даже в детстве никогда так не боялся, как там, в Зале, среди мертвецов. Да даже ожившие скелеты, блуждающие за дверью, и то так не пугали меня! Хотя, казалось бы, разве так бывает — ходячие скелеты? Или те же драугры, не к ночи будь они помянуты.»

Мысли текли в том русле, которого старик избегал почти всю свою сознательную жизнь, а мёд всё никак не заканчивался.

Может, это потому, что он сам без конца заказывал всё новую бутылку, подаваемую заботливой Хульдой — а сам он всё подливал и подливал себе, не замечая этого? И сейчас страшно почему-то не было.

Может, его страхи так привыкли к нему, что считали своим, а потому и не хотели слишком сильно пугать? А может, он просто устал бояться так же, как и мёртвецы — пугать его? Что и говорить, они все устали. Они слишком сильно устали. А сам Андурс не мог умереть, словно будучи пропитанным смертью настолько, что теперь она считала его то ли своим, то ли какой-то своей частью, не совсем понятной, не особо нужной, но по-своему необходимой, раз уж он где-то есть.

Теперь, после многих лет, проведённых в служении Аркею и в уходе за бесчисленными мертвецами, он с полной уверенностью мог сказать, что он боялся вовсе не смерти.

И не вида мёртвых тел.

И даже не войны.

И не самого Аркея, которого он, собственно, никогда не видел.

Он боялся до смутной тоски того, кто, казалось, стоял около каждого безжизненного тела, которое стало таким вопреки природе. Вопреки времени.

Дух, освободившийся, но бунтующий и не желающий покидать тело, в которое он всё равно не сможет вернуться, потому что обратный путь перекрыт и в этом мире ему некуда вселиться. И страшнее — намного страшнее, чем оказаться на поле боя в начале сражений, или на старом кладбище, поросшем ядовитой бузиной и пьянящим горьким паслёном, — оказаться рядом с телом недавно умершего, который должен был ещё жить, в силу своей молодости.

Жрецы Аркея понимают, что есть много чего такого, что не даст жить даже здоровым, полным сил, молодым. Но мёртвым — увы! — этого не понять.

Не совсем близко.

Не приближаясь.

Даже не вглядываясь в лицо умершего, обезображенного или нет смертью, изуродованное или нет тем, что привело его в смерть, ужасом или страданием.

Просто…

Просто стоя несколько в отдалении, без движения, — и тогда почувствуешь, что ты находишься вовсе не там, где должен. Не там, где ты должен быть. Ты стоишь там, где уже кто-то стоит — и этот кто-то — не Смерть.

А если — но это всё предрассудки и глупые выдумки, разумеется! — постоять без мыслей, без эмоций, не вдумываясь в то, где ты сейчас, то можно скорее почувствовать — затылком, пока на голове встают волосы — чей-то укоризненный голос:

«Я — нахожусь здесь по праву. Я нахожусь там, где мне и должно быть. А что здесь делаешь ты?»

Андурс никогда не слышал про то, что именно происходит с душами мёртвых. Никто и никогда не любил его настолько сильно, чтобы пройти вместе с ним весь его жизненный путь, а потом первым уйти туда, на Лунную дорогу, изведать неизвестное никому из живых, а потом хотя бы присниться, хотя бы один раз — просто чтобы дать понять, что он это всё уже видел.

Там, за Гранью, всё уже изведано.

Он, по праву любящего, уже всё узнал и прошёл для него — и за него.

И там, за гранью, нечего бояться.