Лучший друг

Сапожник без сапог

Свою половину заключённого на поминальной посиделке уговора Торвин взялась исполнять старательно, от души. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Вскоре Венсель, убедился, что Торвин во всём была такова: взявшись за дело, она даже в мелочах не признавала баловства и небрежности.

Свободное от дежурства утро для Венселя теперь неизбежно начиналось на пол склянки раньше. Торвин вытаскивала его из перевязочной в пустой манеж и там принималась нещадно гонять, заставляя бегать, прыгать, отжиматься… Как-то Венсель робко поинтересовался, когда же дело дойдёт до сабель. В ответ Торвин рявкнула сурово: «Какие тебе сабли? С собственной тушкой сперва разберись!» Признавая её правоту, Венсель смиренно терпел все эти издевательства, от которых потом плакала каждая жилка. Через пару седмиц, правда, стало чуть полегче, и он с удивлением заметил, что прежде казавшееся неподъёмным строевое седло как будто убавилось в весе.

Произошли в жизни Венселя и ещё кое-какие перемены. Назначив себя ответственной за обучение новичка служебной рутине, Торвин всякий раз придирчиво осматривала его перед построениями, заставляла держать форму в порядке, менять вовремя рубахи и драить сапоги, понемногу приучила как следует ухаживать за лошадью и конской сбруей… Она же, на радость мастеру Итану, исправно загоняла Венселя в трапезную по три раза на день. А после обеда, во время перерыва, являлась к нему в перевязочную с единственной книгой, которой удалось разжиться в гарнизоне, на урок чтения. Книга называлась «Устав строевой службы».

Уроки эти были ужасны. От одного только вида раскрытого «Устава» Венселя начинало безудержно клонить в сон, а заунывные звуки, с которыми его ученица прорывалась сквозь строй букв, довершали дело. Торвин старалась, как могла, не её вина была в том, что учёба продвигалось на удивление туго. Она мучительно вглядывалась в каждую букву, слепляла буквы в слоги с таким усилием, словно сталкивала с места гружёный воз, и всё равно, добравшись до конца слова, нередко не могла произнести его полностью. Увязывание же слов в предложения превращалось и вовсе в тяжкий труд.

Для Венселя, с детства проводившего среди книг куда больше времени, чем в обществе людей, слушать эти костноязычные ковыляния было сущей мукой. Понимая, что, верно, таким же тяжёлым и неуклюжим он предстаёт перед Торвин во время их занятий по утрам, Венсель крепился, старался быть терпеливым и внимательным. И всё же неизменно наступал момент, когда он обнаруживал, что дремлет с открытыми глазами.

Торвин, конечно, тоже это замечала, сердилась на него, заставляла пересказывать только что прочитанное, и тут-то выяснялось, что она, в отличие от Венселя, знает устав наизусть и готова цитировать его страницами, с любого места, по памяти. Именно это в конце концов и натолкнуло Венселя на мысль, что знание устава скорее мешает делу, чем помогает. Безупречная память девушки на сей раз оказывала ей дурную услугу: кое-как разобрав знакомую фразу, дальше она не слишком вникала в смысл произносимых букв, ведь ей и так было известно, что написано на странице. Следовало найти для упражнений незнакомый Торвин текст.

Единственным местом, в котором имелись хоть какие-то книги, кроме пресловутого «Устава», был лазарет. Порывшись во время своего дежурства на полках в приёмной, Венсель обнаружил не только скопившиеся за долгие круги лазаретные журналы, но и личные бумаги служивших здесь прежде целителей. Один из них оставил целый блокнот рисунков, изображавших весьма живо сцены из жизни посада и крепостицы, другой позабыл в журнале лист с наспех переписанными хромыми виршами… А в самом дальнем углу, под стопкой разрозненных бумаг, Венсель откопал ещё более примечательную вещь — чей-то дневник.

Почерк у его владельца был крупный и чёткий, а записи, кроме неизбежных напоминаний самому себе и списков дел, содержали то беглые заметки о прошедшем дне, то воспоминания, то рассуждения о неизвестных Венселю событиях и людях. Их автор явно был человеком образованным, о многом рассуждал здраво и метко, но при этом позволял себе насмешничать, местами даже зло, над ситуациями, которые у нормального человека вызвали бы, скорее, сожаление. Несколько страниц его записей были посвящены событиям, произошедшим уже больше десяти кругов Маэля назад: несчастливая случайность забросила автора дневника в глубинные земли Рискайской пустоши. Там он скитался в компании диких ракшасов, был приведён в город, принадлежащий ракшасьим магам, и только чудом сумел вернуться назад живым. История показалась Венселю занятной. Вынув страницы с ней из дневника, он аккуратно вставил их в найденный здесь же томик «Устава», и на ближайшем уроке чтения поменялся книгами с Торвин.

Результат превысил ожидания. Прочитав вслух несколько слов, Торвин вдруг замолчала, нахмурилась и сосредоточенно уткнулась в книгу. Венсель наблюдал за ней настороженно, одновременно сгорая от любопытства и боясь вспугнуть. И только когда настало время ехать в лазарет, он тихонько позвал:
— Торвин?
Она подняла глаза. Лицо её пылало, глаза смотрели сурово.
— Венсель, что это?
— Записки одного целителя…
— Но это же возмутительно! Как у них совести хватило уйти в лес квасить после закрытия ворот? И наверняка командиры ни о чём не знают! А целитель? У него вообще все дома? Надо не иметь головы на плечах, чтобы в Торме, в самое предсушье, полезть в кусты! Откуда ты взял эту писанину?
— Случайно в полке нашёл… Так я заберу?
— Ну уж нет! Хочу узнать, чем дело закончилось. Надеюсь, им всем как следует влетит за разгильдяйство.

В лазарете жизнь потихоньку вошла в спокойную колею. С тех пор, как Векша отпустили во взвод, палата пустовала, и дежурства заключались в основном в том, чтобы просто на всякий случай быть на месте. К счастью, дни шли, и ничего не случалось: промозглая хлябь даже разбойников разогнала по логовам. Венсель с Итаном свободное от учений время проводили в зельеварне, заготавливая впрок всё, что сможет понадобиться, как только откроют ворота и начнутся лесные патрули. Вожан же по-прежнему разгуливал в собачьей шкуре. Такая жизнь явно шла ему на пользу: он заметно потолстел, залоснился шерстью. Посадские побаивались его, гарнизонные — подкармливали косточками, припрятанными с обеда, а дед Мирош запросто вычёсывал овечьим гребнем, утверждая, что шерсть оборотня — лучшее средство от прострела в пояснице. Венсель даже немного завидовал четвероногому лентяю, ведь тому не нужно было ходить на учения, да и крепостицы, которые он прежде обслуживал, Венселю с Итаном пришлось поделить между собой.