Лучший друг

По разные стороны Ограды

Шёл уже третий день с того утра, как отряд в двадцать копий под началом взводного Велирада отправился прочёсывать Изендольн. Венсель сидел за столом лазаретной приёмной и уныло смотрел в миску с хлёбовом. Вчера он троих парней отпустил по взводам, ещё одного пришлось вынести на коновязь. Остальные понемногу выправлялись, но Венсель не испытывал на этот счёт ни радости, ни даже удовлетворения. Он чувствовал себя выжатым, как тряпка на портомойне, пересохшим и хрупким, словно игрушка из бересты. Только одна мысль не давала ему сползти под стол и провалиться в темноту: Торвин сей миг где-то там, между Изенью и берегом Ночь-реки. Жива ли она? Всё ли у неё в порядке? Он должен дождаться возвращения отряда и увидеть её на коне.

— Нет, эдак дело не пойдёт, — мягко сказал дед Мирош, поднося полную ложку к его носу. — Ну-ка, открывай рот, господин целитель. Хлёбово-то стынет.

— Не хочу, — вяло прошелестел Венсель.

Воспользовавшись моментом, дед Мирош тут же втолкнул ложку ему в рот.

— Надо, милый, надо. Вот так-то, жуй-глотай. Право, твои болящие едят лучше, чем ты. А ежели не станешь есть, откуда сила возьмётся?

Венсель с отвращением сглотнул и сказал как можно твёрже:

— Я не голо…

Дед Мирош залепил ему рот новой полновесной ложкой хлёбова.

— Не голодный он, как же. Кашу с утреца нетронутой назад отослал, вечерять давеча тоже отказался…

— У меня живот болит, — буркнул Венсель, укладываясь боком на лавку.

Дед Мирош с неожиданной для его возраста силой ухватил упрямого целителя за шиворот, посадил обратно и сказал назидательно, впихивая ему в рот новую ложку:

— Потому и болит, что второй день ничего не жрёшь. Знаешь, что мне на это мастер Итан скажет? Скажет: довёл ты, Мирош, моего человека до полного упадку. И ведь возразить-то будет нечего: выходит, не доглядел. Наши, опять же, нынче вернутся, зазноба твоя белобрысая как увидит, во что ты тут без неё превратился — испугается…

Венсель насторожился.

— Дед Мирош, ты откуда знаешь, что наши нынче вернутся?

— А вот знаю. Мы, кашевары, о таких новостях первыми узнаём: понимать ведь надо, на сколько ртов готовить.

— Как она? Цела?

Дед Мирош хитро улыбнулся в усы.

— А вот не скажу ничего, пока есть не начнёшь.

Венсель решительно схватился за ложку. Дед Мирош кивнул с довольным видом и начал рассказывать:

— Ну так слушай, да жевать не забывай. Я нынче утром стоял возле нашего взводного, когда он выходил на связь с дежурным по Рискайской крепостице, и всё, что между ними было сказано, слышал. Торвин твоя ещё с утра прискакала вестовым. Сама она в порядке, только устала очень, гнала всю ночь, потому сразу, как доложилась, упала спать. А остальные подтянутся к вечеру. Идут домой, вроде, без особых потерь. Убитых всего двое, и оба не ваши, не рискайские. Раненых сколько-то есть, но по мелочи, все в седле. А мастер Итан уже свернул дела в Мостовой и выехал в Рискайскую их встречать. Так что готовься: скоро тебя сменят, и пойдёшь домой, к своей ненаглядной. Ну как, доволен? Хорошо ль моё хлёбово?

— Очень хорошо, — отозвался Венсель, укладываясь щекой на стол рядом с опустевшей миской. — Лучше и быть не может.

С благодарным вздохом он на миг смежил веки — и разом провалился в глубокий сон.

Из палаты выглянул Травень. Рука в лубке уже не особо мешала ему, так что он старался по мере сил помогать ухаживать за теми, кто пока лежал пластом. В приёмной он обнаружил, что Венсель неподвижно вытянулся на лавке, а рядом, устраивая его поудобнее, деловито хлопочет кашевар.

— Чего это с ним? — удивился Травень.

— Ничего страшного, — ответил дед Мирош, подкладывая Венселю под голову свёрнутую куртку, — заснул. Сходи-ка, прикрой окошко.

— Как думаешь, это он надолго упал?

— Погодь хоть самую малость, не буди. Венсель ведь тоже не деревянный. Он с самой заварушки у Мостовой и не ел толком, и не спал. Лечит вас, а о своём сбережении не думает. Оно конечно, без его стараний тут много бы кто уже на коновязи прилёг…

— Ага, — кивнул Травень с неприкрытой гордостью. — Наш Барышня такой. По взводам травят байки, что он чуть ли не отрубленную башку на место приладить может.

— А вы и рады, дурачьё, — вздохнул дед Мирош чуть сердито. — Парень раздаёт силу, меры не зная, а на себя-то ничего у него не остаётся. Это как если бы хозяин затеял сразу после жатвы пиры закатывать, не заботясь, что к Щедрецу положит зубы на полку. Мастер Итан по молодости так же чудил. Потом уж, как здоровья не стало, остепенился.

— А ты почём знаешь? Мастер Итан, вроде, недавно у нас служит, круга два или три…

— У нас — верно, недавно. Прежде он служил аж в самом Городце, при княжьем дворе, и даже ходил в немалых чинах. Это потом уж его разжаловали и сослали к нам, в гарнизон.

— За что так?

— За дуель, — сказал дед Мирош строго. — Дело то было громкое и, прямо тебе скажу, неприглядное. Получилось всё на приёме по случаю помолвки наследного княжича с дочерью загридинского наместника. Младший княжич слегка перебрал на пиру и после вздумал приставать к какой-то барышне из свитских невесты, а мастер Итан его одёрнул. Княжич на то вспылил, сдуру потянул саблю из ножен. Короче, когда народ сбежался их разнимать, было уж поздно: Итан княжичу оружную руку выше запястья напрочь отсёк. За эдакое его судили, могли даже вовсе казнить, но и та барышня, из-за которой пошёл весь сыр-бор, и прочие, кто хоть краем видел, как было дело, все на суде в один голос показали, что княжич первый выхватил оружие, а Итан только защищался. Так что Итана нашего лишили чинов и званий и сослали в Приоградный гарнизон. А князь издал указ о запрете этих самых дуелей, чтоб, значит, знатные господа не смели рубить друг дружку за просто так, без служебной надобности.

Травень даже присвистнул от удивления.

— Ну надо ж, а с виду тихий такой… И откуда вы у себя на поварне про всех всё знаете!

— Служба такая, — сказал дед Мирош, приосанившись. — Хороший кашевар в своей крепости непременно про каждого всю подноготную вызнает: и кто чем дышит, и кто каков есть человек. Потому как за едой любой хоть немного, да приоткроется.