Лучший друг

Границы дозволенного

Середина травостава принесла с собой буйное цветение трав и свирепую жару. В душной тени конюшни зазвенели полчища мух.

— Барышня, покусай тебя комар! — орал десятник Одар, он же дежурный по крепостице, размахивая руками перед самым носом Венселя. — Когда это кончится? Мало того, что твоя кляча жрёт, как зубатка, и гадит, как ракшасий табор, она ещё и конюшню ломает! Ты собираешься её хоть иногда на улицу выводить?

Несмотря на пекло и середину дня, десятник был свеж, бодр и кипел жаждой деятельности. «Ненавижу тормалов», — подумал Венсель меланхолично. А вслух предложил самым миролюбивым тоном:

— Пусть дневальный вечером выведет её побегать в манеж.

— Обойдёшься, сам выводи! Тихомиру она ногу уже оттоптала! Если ещё и Ладина покалечит, кого на дневальство ставить? Тебя, что ли?

— Ладно-ладно, сейчас выведу, — вяло пробурчал Венсель. Согласился он не потому, что мечтал волочиться на вожже через всю конюшню за застоявшейся до полной одури лошадью, а потому, что иного способа отделаться от Одара не существовало. — Только ты уже пойди куда-нибудь и не дыши на меня чесноком.

Последнее, понятное дело, Венсель произнёс полушёпотом и только после того, как десятник, выплеснув на него часть своего дурного настроения, двинулся дальше, мучить дневального.

Однако следовало признать, что Одар сказал чистую правду: ставить на дневальство ему было некого. Нынче все обязанности по конюшне с горем пополам исполняли два новобранца, которых после смотра не перевели в строй. Остальной свободный от патрулей народ каждый день отправлялся в поля заготавливать сено. А те, кого даже для столь «опасной» службы не признали годными, были, и впрямь, не способны справиться с разбушевавшейся Озорницей: юный Тихомир отличался неторопливостью и тугодумием, Ладин же после неудачного падения откровенно побаивался лошадей.

Впрочем, застоявшихся лошадей Венсель тоже побаивался. Даже свою Озорницу. Увы, теперь-то он понимал, как прав был Велирад, советуя ему продать негодную к службе лошадь. Венсель не послушался тогда, пожалел расстаться с памяткой о доме, и совсем не подумал о том, что за лошадью нужен присмотр. Да, в крепостице её держали в тепле и чистоте, исправно кормили и поили, вычитая за это из жалования Венселя сколько-то монет. Только этого было мало. Дома Озорница казалась ему милой и послушной, но ведь он ездил на ней лишь от случая к случаю, получая кобылку посёдланной из рук конюха и после езды возвращая ему же. А всё остальное время каждый день кто-то садился на неё верхом, обучал, воспитывал, выгуливал… За несколько лун истосковавшаяся по простору и движению лошадь растолстела, одичала и превратилась в непослушное, нервное существо, мечтающее вырваться из тесных стен на свободу. Едва увидев своего хозяина, Озорница заложила назад уши, зло взвизгнула и ударила задними копытами в перегородку. «Ничего себе», — подумал Венсель.

Заходить в стойло как-то сразу расхотелось. Подумав немного, он вынул из-за пазухи морковку, быстро наговорил на неё успокоительный заговор и протянул на раскрытой ладони.

— Озорница, девочка, а вот смотри, что у меня есть.

Кобыла покосилась недоверчиво, не спеша брать угощение.

— Морко-о-вочка, сла-аденькая…

— Правда, что ли? — вдруг раздалось у него за плечом, и десятникова рука ловко выцепила морковку из-под самого носа Озорницы. Венсель тоскливо пронаблюдал, как заговорённое лакомство с хрустом исчезает во рту Одара. Некоторое время ничего не происходило, а потом по лицу дежурного по крепостице разлилась умиротворённая улыбка.

— Знаешь, что, Барышня? — сказал он вдруг на удивление спокойно и тихо. — Давай я сам твою клячу вечерком выгуляю. Эх, погодка-то нынче славная какая…

Браслет на его запястье завибрировал. Взволнованный голос на другом конце сообщил:

— Рискайская Торм — крепостице.

— Крепостица на связи, — сказал Одар, продолжая всё так же безмятежно улыбаться.

— Пришли кого-нибудь из резерва. Нужна замена на вторую тропу.

— Принято.

Ничуть не волнуясь и не переживая, Одар слегка похлопал Венселя по плечу и сообщил ему ласково:

— Собирайся, Барышня. В резерве у нас нынче только ты.

Вскоре Венсель, злой, как оса, мокрый от пота, в жарком подкольчужнике, чужом шлеме и с копьём наперевес, подъехал к воротам в Торм. Устой на ходу яростно гонял хвостом слепней. У ворот их уже ждали: рядом с постовыми топтался одинокий верховой. Это был Чирок.

— Венс? — воскликнул он удивлённо. — Ну и какого ящера мы Равлика в лазарет услали? Ты бы его и на месте подлатал.

— Так ведь Одар, ящеров сын, не сказал, кого к нам шлёт, — хмуро отмахнулся старший поста. — Да и вообще, не всё ли тебе едино, с кем по кустам шариться? Топайте отсюда, освобождайте проезд.

«Ненавижу приоградцев», — мрачно подумал Венсель.

Чирок, похоже, не особо обрадовался смене напарника. Кисло оглядев едущего рядом Венселя, он буркнул:

— Шлем поправь. И копьё упри пяткой в стремя, чего ты им размахиваешь.

Большая Конная тропа вскоре свернула в лес, и чем дальше уходила она от Ограды, тем прохладнее становился воздух, гуще тень и ароматнее травы. Вместо слепней вокруг тоненько зазвенели комары.

— Тихо как, — сказал Венсель. — Здесь что, вообще никто не живёт?

Ехавший впереди Чирок ответил, не оборачиваясь:

— Толку-то селиться у тропы? Проходной тракт, никакого покою…

— Где тогда прохожие? По-моему, вокруг перестрелов на десять нет никого, кроме нас с тобой.

Теперь уж Чирок обернулся и смерил едущего сзади Венселя мрачным взглядом.

— Слышь, Барышня, ты что, совсем из круга времён выпал? Завтра Маэлев день. Нормальные люди по домам сидят, к празднику готовятся, — и, тяжко вздохнув, Чирок подвёл итог: — А ненормальные служат в гарнизоне и потому пошли в патруль.

Венсель удивлённо похлопал ресницами, согнал с носа комара и спросил:

— Разве ночью будет праздник, как в Щедрец? Вроде, в посаде всё тихо…