Лучший друг

XVI

На работу, которую сегодня никто не отменял, я пришла в подавленном настроении, с опухшим лицом и красными от слез глазами. На шуточки Стаса о том кто меня покусал хомячок или вампир, я отреагировала вяло. Встречать клиентов, сияя улыбкой, не хотелось. Хотелось зарыться в одеяло, как в кокон, шоколадного мороженного и уметь перематывать время назад. Но, увы, приходилось вымученно улыбаться, переставлять товары с места на место и развешивать ценники.

Через несколько часов я взвыла и отпросилась у Стаса попить чай. Может хоть сладкое приведет меня в норму. Когда чайник закипел, в нашу каморку для чайных церемоний, завалилась Оля, чему я несказанно удивилась. Видимо Стас призвал тяжелую артилерию в лице жены.

- Не хлопай на меня глазками, подруга, - весело щебечет девушка, - Стас сказал, что ты в никакашечку, вот я и приехала. Скорая реабилитационная помощь, - в руках девушка держит мои любимые шоколадные пирожные с вишней. Голова напарника появляется в проеме двери, он смешно выпучивает глаза, и забавно трясет головой, от чего вихры волос на затылке колышутся.

- Я по вашим девчачьим соплям не мастер разгребать, но жена, верни мне мою напарницу в стоячем состоянии, жизнерадостную и саркастичную, как раньше. А с этой девушкой амебой я не знаком! – можно было бы обидеться на его слова, но я понимала, что под грубоватой манерой изъясняться Стас скрывает беспокойство. Даже Ольку приволок, чтобы мне помочь. Это так меня трогает, что на глаза опять выступают слезы.

- О, нет! Только не это! – театрально вздрагивает друг, и сбегает. Не удивительно. Женские слезы и Стас – две параллельные прямые, которым лучше не пересекаться.

- Так, мать! – рявкает Ольга, - отставить слезы! Рассказывай, давай, что приключилось, что ты сама на себя не похожа, – и я рассказываю. Чего уж теперь от нее скрывать, она и так почти всю нашу с Ильей историю знает.

Рыдать на этот раз я не стала, пора уже взять себя в руки, хотя в груди все сжимается от боли по мере повествования. Но подруга, видимо, что-то такое во мне увидела, поэтому всучила мне в руки одно пирожное со словами:

- Кушай, сладкое, деточка, оно все печали лечит! – в сверхъестественных способностях глюкозы я сомневалась, но вкусняшку схомячила, ожидая нетривиального вердикта беременного психолога. А то, что он будет такой, я не сомневалась. От этой женщины ожидать другого нельзя.

- Я во многом оказалась права, - качает головой Оля, после нескольких минут раздумий, - но сейчас вот не уверена, что расскажи ты ему сразу про ложь, он бы тебя с ходу простил. Слишком мальчик тебя идеализировал. Так, что хорошо, что у вас так далеко зашло перед признанием, сейчас у него есть над чем подумать и поверь, он не будет перерезать ваши узы вот так сходу. Но и тебе в стороне оставаться нельзя. Он, наверняка, уверен, что многое сделал для ваших отношений, и подсознательно ждет и от тебя каких-то шагов.

- И что мне делать? Я уже извинилась. Да и не станет он меня больше слушать, - с горечью в голосе вздыхаю.

- Одних извинений тут не достаточно. Вот если бы ты открылась ему. Поделилась тем, как боялась отношений с парнями, потому выдумала этого жениха, будь он не ладен. А впоследствии, и вовсе, не призналась, не из желания поглумиться, а потому что влюбилась, и боялась его потерять. Вот тогда бы он понял, что к чему.

- Если бы это помогло, я бы сделала, но он не будет со мной говорить, - в который раз повторяю я, - ты бы видела его, когда он уходил. Я уже тогда поняла, это конец, - сокрушенно качаю головой.

- А говорить и не надо. Напиши ему письмо. Поделись переживаниями через бумагу, а потом вручи, либо лично, либо через кого-то передай. Поверь, даже, если слушать не захочет. В чем я лично сомневаюсь. То письмо прочитает обязательно, любопытство взыграет.

- Думаешь? – робко, с надеждой и обожанием, косясь на Олю, за то, что она поселила во мне хрупкие ростки веры, что все будет хорошо.

- Уверена! – заявляет подруга, - Пиши!

- Что прям сейчас, - испуганно спрашиваю.

- А когда еще. Давай пиши, не скупись описать свои переживания. И в любви признаться не забудь, а вечером поедешь и отвезешь.

- Я не могу вечером, - вжимая голову в плечи, отнекиваюсь я.

- Можешь, - отрезает эта садистка, - мы тебя со Стасом отвезем.

Я вздыхаю, так как будто меня ведут на казнь, но все же нахожу листок бумаги, ручку и начинаю писать. Сначала дело идет со скрипом, но потом рука уверенней выводит ровные буковки, обличая их в слова и предложения. И все бы хорошо, но соленые капельки, сползая с моих щек, так и норовят размыть плоды моих трудов. Я самая настоящая плакса. Тут уже ничего не поделать.

Конверт находиться тут же в книжном, кладу деньги в кассу за него, и дрожащей рукой вывожу имя получателя. Аккуратно складываю, исписанный мною листок в конверт, отрываю ленту и скрепляю края. Не хочу, чтобы письмо прочитал, кто-нибудь кроме Морова.

Нажимая дверной звонок, волновалась так, что руки тряслись. Однако, напрасно, потому что дверь мне открыла Мария Дмитриевна. Назвать ее по имени, у меня язык так и не повернулся, особенно сейчас. Она то и сообщила, что Ильи нет дома, согласилась передать конверт, и пыталась оставить на чай. Однако, я, сославшись на то, что меня внизу ждут друзья, неловко отказалась. Пить, сейчас чай с его мамой мне представлялось чем-то ужасным. Тем более Оля и Стас, правда, ждали меня внизу.