Лучший друг бывшего

Глава 1

Полина

- Ты опять начинаешь.

Игорь говорит это спокойно, почти устало, и именно от этого внутри у меня всё сжимается сильнее, чем если бы он повысил голос. Когда человек кричит, можно хотя бы разозлиться в ответ; когда он смотрит на тебя так, будто ты не женщина, которой больно, а просто неприятный шум на фоне вечера, злость почему-то сначала проваливается куда-то вниз, а на её месте остаётся липкое, унизительное чувство собственной лишности.

Я стою у раковины и держусь за край столешницы. Пальцы уже затекли, костяшки побелели, но если я сейчас отпущу, руки начнут дрожать, а мне очень не хочется, чтобы он это видел. На столе между нами остывает чай: мой почти полный, его допитый до дна. Такая мелочь, глупая бытовая деталь, но я почему-то смотрю именно на неё и думаю, что в наших отношениях давно всё выглядит примерно так же - я всё ещё сижу за столом с недосказанным, а он уже давно встал и ушёл внутри себя.

- Я не начинаю, - говорю я, стараясь удержать голос ровным. - Я спрашиваю.

- Полин.

Он произносит моё имя так, будто это не имя, а просьба не усложнять. Когда-то мне нравилось, как он говорил «Полин»: мягко, чуть лениво, с выдохом в конце, будто я была чем-то тёплым и домашним. Теперь в этом звуке только усталость, и я ловлю себя на том, что уже почти заранее хочу извиниться за сам факт разговора.

- Почему ты решил, что это нормально? - спрашиваю я.

- Потому что это шутка.

- Мне не было смешно.

Игорь откидывается на спинку стула. Взгляд у него становится знакомым: ещё не раздражение, но уже подготовка к нему, тот самый момент, когда мне обычно нужно быстро решить, замолчать сейчас или всё-таки продолжить и потом ещё два часа объяснять, что я не хотела ссориться.

- Ты вообще редко смеёшься, - говорит он.

Я моргаю.

- Что?

- Ничего.

- Нет, скажи.

Он проводит ладонью по лицу, будто я его утомила одним своим существованием.

- Вот. Вот это. Всё надо разобрать, каждое слово, каждую интонацию. Я не могу просто прийти домой и нормально посидеть.

Я смотрю на него, потом на его руки, на чашку, на ключи возле тарелки, на крошку хлеба у его локтя. В такие моменты мозг почему-то цепляется за детали, наверное, чтобы не смотреть прямо туда, где больнее всего.

- Я не прошу разбирать каждое слово, - говорю я. - Я прошу не говорить при людях, что со мной невозможно расслабиться.

- Но это правда.

Он не выкрикивает это и не бросает мне в лицо, как обвинение. Он произносит фразу почти буднично, как констатацию факта, и именно поэтому внутри у меня что-то окончательно проваливается. Я слышу, как где-то в квартире щёлкает выключатель: дальше по коридору, не на кухне. Через секунду становится тише, будто пропал едва заметный гул компьютера за стеной.

Я не смотрю в сторону коридора.

Игорь тоже.

Это не про кого-то ещё. Не сейчас.

Это про нас и про то, что от «это шутка» до «это правда» у него проходит меньше минуты.

- Понятно, - говорю я.

- Что тебе понятно?

- Всё.

Он усмехается.

- Началось.

Вот это слово. Началось. Как будто я не человек с чувствами, а плохая погода, которую надо переждать, желательно молча и где-нибудь в другой комнате.

Я отпускаю столешницу, и пальцы сразу начинает покалывать.

- Нет, - говорю я. - Наоборот.

Игорь хмурится.

- Что наоборот?

Голос у меня спокойнее, чем я ожидала. Может, потому что внутри уже очень тихо.

- Закончилось.

Он молчит несколько секунд, потом коротко смеётся, но смех выходит неуверенным.

- Ты серьёзно?

- Да.

- Из-за шутки?

- Нет.

- А из-за чего?

Я смотрю на него и понимаю, что больше не хочу объяснять. Это странное чувство: три года я объясняла, подбирала слова, смягчала формулировки, начинала с «мне кажется» и «я могу ошибаться», лишь бы он не решил, что на него нападают. А сейчас слов нет, и, наверное, это тоже ответ.

- Из-за всего, - говорю я.

- Очень конкретно.

- Как есть.

Игорь встаёт. Стул скрипит по полу резко, почти зло, но я не вздрагиваю, и он, кажется, это замечает.

- То есть ты решила вот так? Просто всё обрубить?

- Я ничего не обрубаю. Я давно…

Я замолкаю, потому что едва не говорю: «Я давно одна». Не надо. Он всё равно не услышит это так, как мне нужно, а если услышит, то только как очередную претензию.

- Что давно? - спрашивает он.

- Ничего.

- Нет, говори.

- Я устала, Игорь.

Он смотрит на меня, и на секунду в его лице появляется что-то похожее на растерянность. Эта секунда почти заставляет меня передумать, потому что я слишком хорошо умею жить на таких секундах: вот же, ему не всё равно, просто он не умеет, просто он устал, просто нужно объяснить ещё раз, правильнее, мягче, понятнее.

Но секунда проходит.

- Ладно, - говорит он.

Одно слово, и всё во мне окончательно опускается на дно.

- Ладно? - переспрашиваю я.

- А что ты хочешь услышать?

Я улыбаюсь, но губы дрожат.

- Ничего.

Он смотрит на меня ещё немного, потом отворачивается.

- Я соберу вещи.

- Хорошо.

Он выходит из кухни, а я остаюсь стоять рядом со столом и не иду за ним, не спрашиваю, куда он, не говорю: «Может, поговорим завтра?» Я просто смотрю на две чашки: мою почти полную и его пустую. В комнате хлопают дверцы шкафа, что-то падает на пол, Игорь тихо матерится, а я сажусь на стул, потому что ноги становятся ватными.

На кухне внезапно очень холодно, хотя окно закрыто.

Минут через десять в коридоре начинает звонить его телефон. Звук короткий, приглушённый, будто он сразу сбрасывает вызов, но через несколько секунд приходит сообщение, и экран вспыхивает на тумбе в прихожей. Я не хочу смотреть. Правда не хочу. Но взгляд всё равно цепляется за светлый прямоугольник, за имя без фамилии и за начало фразы, которое успевает высветиться до того, как Игорь хватает телефон.