"Лучший" папа

Глава 14. Ренат

– А клиника какая? Хорошая? – спрашивает Малинина.

– Не знаю. Я до этого такие тесты не делал. Поехал в первую, что попалась под руку. Видимо, зря.

Надо переделывать. Съезжу в другую, нормальную. Спрошу у друзей – у них вечно какое-то дерьмо происходит, они знают, где как. Вроде Май в курсе? Вчера на вечеринке услышал: он разводится с женой, потому что ребёнок оказался не его. Перед этим как раз делал тест. Съезжу туда и сдам там.

– Ладно, переделаем, – говорю недовольно, чувствую, как внутри всё зудит от раздражения. – Сейчас поедим и поедем, да?

– Та, – соглашается сын, кивая так серьёзно, будто ему поручили спасать мир.

– А ты, – смотрю на Малинину. Кажется, после правды она чуть растаяла. Вообще не понимаю, почему вообще ей всё выложил. Мог бы промолчать. Нагрянула бы опека – разрулил бы. Но отчего-то не захотелось лишней мороки…

Да чтобы я ребёнка бил? Никогда!

– Что я? – дожёвывает пирожное, облизывает губы. Соблазнительно так, очаровательно.

Сглатываю, отводя взгляд.

Это же как я буду на женщин смотреть, если у меня секса месяц не будет? Сейчас вон на губы Малининой пялюсь, хотя только неделю назад отдыхал в компании одной девчонки.

Надо сваливать.

Поглядываю на время на телефоне.

– У тебя обед через две минуты заканчивается, а ты ещё не на месте.

Она округляет глаза. Прямо как котёнок, у которого из-под лапки вытащили клубок.

А что? Поделился проблемой – не значит, что мы друзья.

– Нехорошо опаздывать на испытательном сроке…

Она торопливо запихивает в себя остатки пирожного, запивает кофе, подскакивает с места. На лету ладонью закрывает мальцу уши и, с набитым ртом, бурчит:

– Ко…

У меня брови ползут вверх.

– Король журналистики, слушаюсь вас.

– Так-то лучше, «Мисс-ладошкой-по-лицу».

Она бросает в меня недовольный взгляд и почти бежит к выходу. Улыбаюсь ей вслед.

Как легко манипулировать этими женщинами…

– Ну что, поехали? – обращаюсь уже к сыну.

Тим серьёзно кивает. Мы вместе едем в клинику, которую посоветовали друзья. Снова сдаём анализы. Обещают результаты уже завтра вечером.

Надеюсь.

Сразу из клиники – домой. Хорошо хоть о еде думать не надо: мы сытые и немного вымотанные. Закидываю вещи Тима в стирку, собираю с сушилки полотенца.

Раньше всем этим занималась горничная, которая приходит ко мне раз в три дня. Но с ребёнком всё сложнее: он чаще пачкается, берёт одно полотенце для рук, второе – для «экспериментов», третье зачем-то носит на голове.

Я даже посуду начал мыть!

Да что там, сегодня с утра протирал зеркало тряпкой, чтобы оно не выглядело таким замызганным, и мне не было стыдно перед Еленой Александровной, моей горничной. Я же не свинья.

Вечером, задобрив малыша молоком, усаживаю его на диван. У него на верхней губе молочная «улыбка», глаза блестят. Сам сажусь перед ним на ковёр.

– Сейчас будет игра. Отвечай честно. Понял?

– Поняль, – серьёзно произносит, сводит брови домиком

– За правильный ответ буду давать тебе пирожок с капустой.

– Пиложок? – он прямо на глазах расцветает, глаза блестят, щеки розовеют. – Капустой?!

Как же я его выучил за эти дни… Маленький продажный сын журналюги.

– А када ты их испёк?

Кашляю, не зная, что сказать. Купил я их. У нашей консьержки, у которой вечно пахнет выпечкой и на весь подъезд — капустой.

– Пока ты в ванной был, – выдыхаю, отводя взгляд.

Он восторженно хлопает в ладоши.

Тянет молоко из стакана в полной боеготовности, оставляя белые усы. Надеюсь, капуста с молоком не расстроят ему кишечник. У меня вот всё нормально… Но я и молоко не хлестаю, как он.

– Так, начнём, – собираюсь.

Он моментально собирается, смотрит внимательно, будто взрослый.

– Ты у мамы один сын?

– Та.

– Братьев и сестёр нет?

– Нету.

– А у дяди Миши?

– Тосе нету.

– Вы втроём, значит, живёте?

– Та. У тяти Миши.

Значит, у отчима…

– Он злой?

– Злой, – куксится. – На маму тясто олёт.

Горло стягивает.

– А бьёт тебя?

Он переминается, неловко мнёт маленькие пальчики, смотрит в стол.

– Нет, – скромно отвечает, почти шепчет.

– А мама бьёт?

Он вздыхает тяжело, будто набирается сил, и качает головой.

– Нет.

Задумчиво потираю подбородок, делаю вид, что верю ему.

– Откуда тогда синяки?

– Упаль.

Сжимаю ладони в кулаки. Мне всё это не нравится. Не нравится!

В полицию на неё заявить? И неважно, мой он или нет. Увижу – убью.

Беру его за маленькие, тёплые ручки.

– Зайка, ты можешь быть со мной честен, – голос предательски садится.

Большим пальцем глажу его ладошки, крошечные. А у самого душа не на месте. Как его можно бить?!

– Скажи честно, – мягче, – больно делают?

Он, не моргнув, протягивает мне ладошку ладошкой вверх, как на обмен.

– Ты мне пиложок должен.

Да я их уже пять штук должен.

Вздыхаю и отдаю ему целый пакет с пирожками. Тёплые, румяные.

И всё. Дальше диалог не клеится. Он молча включает мультики, утыкается в экран, жуёт и делает вид, что этого разговора не было.

Слишком умный ребёнок. Знает, как уйти от разговора. И уже знает, как врать.

Пока он занят, выхожу на балкон и звоню Грише.

– Ну что, узнал, чей шкет?

– Завтра узнаю.

– Долговато ты. Я уже думал всё решилось.

Да ничерта ничего не решилось…

– Я чего звоню, – недовольно произношу. – Можешь адрес его матери пробить и участкового послать? Пусть соседей опросят, все дела. Не бесплатно это всё, конечно.

– Бутылку пятизвёздочного – и я готов.

– Лучше неделю в пансионате, с ванночками и массажем.

– Я уже лечу опрашивать!

Смеюсь, на секунду забывая обо всём. Ещё раз поглядываю на Тима из дверного проёма. Он сидит на диване, смотрит на свои ножки, играется пальчиками и улыбается.