Лугальзагесси, царь Шумера

Часть 9

Поздно вечером Лугальзагесси вернулся к себе во дворец. Слуги тут же сняли с него пропитанные потом и пылью кожаные доспехи и отвели его в роскошную ванну, где юные невольницы растирали его уставшее тело сладкими благовониями. После водных процедур царь приказал накрыть на стол, ибо почти ничего не ел за весь день. После вечерней трапезы он приказал потушить свечи, стоящие в светильниках, после чего отправился один, без охраны к себе в спальню. Открыв дверь, Лугальзагесси увидел в неярком свете высокую стройную фигуру, укутанную в тонкую полупрозрачную накидку. Царь на долю секунды замер и машинально положил руку на рукоять кинжала, что висел у него на поясе.
- Кто ты? Что тебе надо? – спросил он, на всякий случай отойдя на два шага назад.
Фигура ничего, не ответив, обернулась и скинула с себя покрывало. Каково же было удивление, когда царь увидел свою жену, прекрасную Нанисту, с которой не общался вот уже несколько дней, ибо дела армии занимали все его время. Царица гордо вскинула одну бровь и спросила:
- Так мой царственный супруг приветствует свою царицу?
- Наниста, ты… ты напугала меня… Поначалу я подумал, будто это…
- Тайный убийца или злой дух? – венценосная красавица усмехнулась и широко улыбнулась, в темноте блеснули ее ровные, белые зубы.
- Ты меня считаешь трусом? – спросил обиженно Лугальзагесси.
- Нет, царственный супруг мой, - с поклоном ответила Наниста, - просто ты столько времени проводишь со своей армией, что мне начало казаться, что ни я, ни Нинея тебе уже не нужны.
Царь рассмеялся и широкими шагами подошел к жене, которую крепко обнял и прижал к своей груди. Вдыхая аромат ее шелковистых волос, поглаживая округлые плечи, он тихо проговорил:
- Нет для меня роднее никого, чем ты и наша дочь. Я покорю земли, дойду до последнего предела, расширю границы своего царства ради тебя и наших детей. Я желаю видеть тебя царицей не только какой-то Уммы, но и всего Халдейского царства. Я построю для дворец из золота. Ты будешь носить самые лучшие украшения и платья, которые есть на земле, и вся земля ляжет к твоим ногам.
- Ты веришь в свою победу?
- Я не верю, я знаю, что победа будет за мной. Вот почему я каждый день провожу в казармах вместе с солдатами. Все новобранцы полны решимости и отваги, они верят в меня, своего царя. В кузнецах с утра до вечера слышны удары молота, ибо я приказал наковать как можно больше оружия. Бедуины продают нам хороших, выносливых лошадей; мастера изготавливают боевые колесницы. Я не жалею средств для армии. Пойми, Наниста, сейчас вся надежда на нее.
Когда Лугальзагесси погружался в размышления о предстоящей войне, армии, солдатах, то его больше ничего не интересовало. Он мог говорить о них часами, забывая об отдыхе и сне. И даже сейчас, в своих покоях, находясь рядом с женой, он думал лишь о боевых действиях, представлял ход сражений, отрубленные головы врагов, победные кличи своих солдат. И ему было все равно в этот момент: заинтересован ли его собеседник данным вопросом или нет.
Царица, долго слушая разговоры о войне и армии, подняла голову и сказала:
- Ты в последнее время только и думаешь, что о солдатах да боевых колесницах. Тебя ничто больше не интересует. А кто же подумает обо мне? Я одна, я все время одна. Почему ты не можешь хотя бы в моем присутствии забыть все свои дела и просто провести время со мной? Я каждый день жду тебя, я скучаю по твоим ласкам и сильным рукам.
Лугальзагесси посмотрел на нее сверху вниз и провел рукой по ее нежным щекам. От прикосновений они покрылись легким румянцем. Царица улыбнулась и прижалась к мужу. Царь провел ее к своему ложу и откинул полог. Наниста, облаченное в элегантное платье красного цвета из тончайшей кисеи с большим разрезом по бокам, распустила свои длинные волосы, доходившие ей до бедер, и блаженно легла на мягкую постель. Подол платья немного приспустился и между разрезом показались стройные ноги. Лугальзагесси лег рядом и поцеловал супругу в губы. Царица обвила его шею точенными руками и прошептала:
- Я люблю тебя, супруг мой. Все мысли только о тебе.
- Любимая моя, - проговорил царь и провел рукой по ее телу.
Ловким движением он скинул с нее платье и покрыл ее шею и грудь страстными поцелуями. Наниста блаженно улыбнулась и сказала:
- Забудь обо всем, что тебя тревожит. Сейчас есть только это мгновение, и в нем ты и я.
Лугальзагесси продолжал целовать супругу, ничего не произнося в ответ. Сколько времени он бывал среди солдат, сколько вел совет вассалов, заканчивающийся его победой, когда удавалось сломить непокорных. Сколько раз он объезжал диких коней, к которым боялись подходить бывалые конюхи. Но никогда эти победы не приносили ему такого блаженства, как те моменты, когда он лежал в объятиях прекрасной царицы, вдыхал аромат ее тела, прикасался к ее прекрасному телу и целовал в алые губы. Луна освещала их брачное ложе, укрытое со всех сторон золотым пологом, а воздух, напоенный ароматом сикимор и благоухающих цветов, проникал в комнату вместе с ночным ветерком и освежал разгоряченные тела молодых.
Рано утром, когда солнце приветливо осветило комнату, Лугальзагесси покинул покои, оставив спящую Нанисту одну. Перед уходом царь наклонился и поцеловал жену в лоб, покрытый капельками пота. Царица лишь на миг заворочалась в постели, но не открыла глаза.
- Спи спокойно, любимая, - проговорил он и тихо вышел из комнаты.
На сей раз царь решил отдохнуть от армейской жизни и окунуться в не менее важные проблемы, а именно, что думает простой народ о его нововведениях в укладе жизни. С этим вопрос Лугальзагесси и встретился с Паразуру, который исполнял роль тайного разведчика при царе. Лугальзагесси, взойдя на престол, сразу приметил этого человека с проницательными глазами, который никогда и нигде не выделялся, находясь все время в тени. Этим-то он и привлек молодого правителя, который смог не раз удостовериться в его преданности. Вот уже больше года Паразуру отправлялся с тайными поручениями по различным краям. Преодолев ночью городскую стену, он шел караванными тропами через пустыню и степи, останавливаясь в различных поселениях. Выдавая себя то за бродячего музыканта, то за паломника, то за продавцом различной мелочи: ниток, иголок и булавок, он всегда находил общий язык с простыми людьми, которые с радостью делились с ним не только куском хлеба, но и рассказами о том, как живут в здешних краях.
От них Паразуру узнал, что каждый правитель города хоть и смотрит косо и настороженно на своих соседей, но нападать первым не решается, ибо война может закончиться не только поражением, но и крахом целого города-государства. И потому цари держат нейтралитет, хотя в душе каждый надеялся заполучить власть над всей страной, а головы врагов выставить на обозрение по всем дорогам.
Интересным было то, что правитель Лагаша Урукагина – старый противник Уммы, оказался первым и единственным царем Шумрии, признавшему, что каждый человек, будь то бедный или богатый, имеет равные права. Этот царь перевернул весь строй, изменив законы. Первым делом Урукагина, взойдя на престол Лагаша, избавился от чиновничества, кормившегося от лодочников, рыбаков и скотоводов, уменьшив также налоги и восстановив права и власть храмов. Народ благословлял нового царя, который не только словом, но и делом изменил жизнь обездоленных бедняков к лучшему и взыскал с аристократии за их нечестные поступки по отношению к обычному народу.
Слушая все это от хозяина трактира, Паразуру хоть и делал вид, что ему абсолютно не интересно политические моменты из жизни Лагаша, но сам ловил каждое слово, проговаривая его про себя. Расплатившись с хозяином горстью серебряных монет, шпион накинул капюшон и поспешил обратно в Умму, дабы передать сведения царю как можно скорее.
Выслушав своего доверенного, Лугальзагесси решил сразу же готовить армию, хотя и выглядело это так, будто солдаты лишь разминаются на тренировках. Понимая, что час войны вот-вот придет, молодой правитель Уммы не терял ни минуты. За несколько месяцев ему удалось не только пополнить армию новобранцами, но и изготовить много новых колесниц, мечей, копий, щитов, закупить у бедуинов прекрасных лошадей, которые ценились на войне даже больше, чем люди. Сурру-Или, будучи вторым человеком после царя, сам не раз ухаживал за лошадьми: кормил, расчесывал гривы, ибо любил этих дивных животных больше, чем собственную мать или жену. Лугальзагесси, часто видевший друга в грязной тунике около конюшни, делал ему замечание, напоминая, что человеку столь высокого ранга не пристало заниматься лошадьми как простому конюху, на что получал ответ: «Эх, царь. Лошадь – это не просто животное, это верный друг и соратник. В беду всегда придет на помощь и никогда не предаст». Эти слова запали в душу царя и он издал указ о том, что тот, у кого есть конь, обязан кормить его и следить за ним должным образом, в противном случае, царь понизит его в звании.
Паразуру всегда с одобрением относился к Лугальзагесси. С ним царь мог говорить на любые темы, зная, что этот преданный человек умрет, то не предаст, ибо долг чести в его семье передается из поколения в поколение, впитываясь с молоком матери.
И сегодня утром Лугальзагесси встретился с тайным посланцем в беседке, расставив стражу так, чтобы никто посторонний не мог подслушать их разговор. Паразуру, усевшись в беседке, откинул большой капюшон и пристально посмотрел на царя своими черными глазами. Царь махнул рукой, разрешая говорить:
- Да живет вечно царь Уммы, да благословят тебя боги, повелитель в этом мире, и в ином. Да пребудут дни жизни твоей в благоденствии. И пусть будет повергнут тот, который пойдет против воли твоей! – высказав слова приветствия, Паразуру набрал в легкие воздух и продолжил уже шепотом. – Мой царь, я вчера, как ты и приказал, ходил по бедняцким кварталам, все всматривался и запоминал каждое оброненное слово. На улице ремесленников, куда я пришел, царило оживление: все работали, никто не проявлял неудовольствия. И тут я решил в трактир, что находился неподалеку. Там часто собирается толпа черни, которые играют в азартные игры, развлекаются с гулящими девками и пьют пиво. Я сел за свободный столик и заказал себе вина. Хозяин очень обрадовался, услышав это…
- Ладно, - прервал его Лугальзагесси, - ближе к делу.
- Прости, мой повелитель, - проговорил, склоняя голову Паразуру, - но именно эти мелочи очень важны для нас.
- Продолжай, - царь махнул рукой, дав знак говорить.
- Так вот, - продолжил тайный гонец, - дело в том, что вино в том трактире заказывают себе лишь зажиточные посетители, те, у кого всегда найдется золотая монета. Хозяин, обрадовавшись, принес мне финикийского вина, правда, низкого сорта. Пока я наливал в чашу вино, он все время расспрашивал меня кто я. Назвавшись торговцем, мне пришлось напрячь все свою существо, дабы как бы невзначай расспросить о посетителях, что пили пиво и горланили непотребные песни. Хозяин очень удивился и внимательно посмотрел на меня. Я положил две золотые монеты, которые тут же исчезли в жирных руках трактирщика. Тогда он подсел ко мне и, прислонившись прямо к уху, поведал, что это ремесленники, чьи сыновья поступили на службу в царскую армию. Также мне было рассказано, что эти отцы пьют пиво не для радости, а дабы заглушить горе, ибо их сыновья могут не вернуться живыми. Ловя каждое слово, я отослал хозяина и, отвернувшись к стене, принялся вслушиваться в разговор пьяной черни. «Да кто он такой, чтобы лишать нас сыновей?» - раздался низкий хриплый голос. «Наш повелитель готовится к великому походу, дабы покорить неподвластные ему земли. Но ему-то что? Он только расширит свои владения, которые будут стоять жизни наших деток!"»- прокричал его товарищ. Я обернулся и мельком взглянул на троих мужчин, явно бедняков, которые сидели на циновках и кричали возмущения по поводу войны. «Да кто он такой? – не унимался один из ремесленников. – Выскочка из жреческого рода, которого чудом возвели в цари. Взойдя на престол и женившись на принцессе, этот царек сразу же стал реорганизовывать армию с помощью наших сыновей. Видно, боги покарали его за столь гнусные деяния, что не подарили ему наследника…» Прости меня великодушно, мой повелитель, - Паразуру склонил голову в низком поклоне, его руки похолодели словно у мертвеца, и пока он произносил те гнусные слова, сказанные бедняком, его горло пылало, словно в него влили расплавленный свинец.
Лугальзагесси, даже не поведя бровью, спокойно дал ему договорить.
- Царь, прости меня, что я сразу не вмешался и не остановил сей разговор безграмотной черни, но я хотел узнать, что эти люди думали о тебе. Не в силах больше сдерживаться, я вскочил с места и в два прыжка был уже рядом с ними. Трое пьяниц изумленными глазами уставились на меня, словно увидели перед собой злого духа. Я, не мешкая ни секунды, вытащил из-за пояса острый кинжал и поставил к горлу того, кто поносил имя твое, повелитель. Я приказал ему повторить то, что он сказал. Но он лишь что-то прошептал, боясь проронить хоть слово. Тогда я схватил его за ворох туники и рывком отбросил в сторону. Бедолага сильно стукнулся головой о столб, но не проронил ни звука. Остальные его товарищи, разом протрезвели и забились в угол словно крысы. Не обратив на них внимания, я подошел к зачинщику спора и тихо ему сказал: «Если ты сейчас же не попросишь прощения за клевету на наместника богов, то в следующий миг твое грязное тело будет лежать у дверей этого трактира на съедение крысам и собакам». Бедняк пролепетал ссохшимися губами какие-то оправдания, призывая богов покарать его за столь гнусные речи. На шум прибежал хозяин трактира. Мне пришлось окриком прогнать его, после чего еще раз предупредив пьяниц, я ушел из этого гнусного места, полного блохами и тараканами.
Когда Паразуру кончил, то внимательно посмотрел на царя, который держал в руках плод спелого граната. Положив гранат на стол, Лугальзагесси достал из-за пазухи маленький мешочек и положил подле Паразуру, который взял дар, приложил его сначала ко лбу, затем к груди, и низко поклонился со словами:
- Благодарю тебя за щедрость, мой повелитель.
- Это твоя награда за преданность. Служи мне и дальше, и у тебя будет целый сундук таких мешочков.
- Да благословят тебя боги! Да даруют они тебе долгую жизнь! Да сбудется предначертанное тобой, наместник божий! – с этими словами Паразуру встал и с поклоном удалился.
Оставшись один, Лугальзагесси взял в руки гранат и с силой сжал его. Плод раскололся, и темно-красный сок потек по царским рукам, оставляя кровавые следы. Выкинув раздавленный гранат, царь проговорил: «Значит, я выскочка и незаконный правитель?! Что же. Пора навести порядок в бедняцких кварталах!»
В тот же день небольшой отряд вооруженных солдат въехал в квартал ремесленников и принялся сгонять на рыночную площадку всех тех, кто в это время находился в трактирах, распивая пиво. Когда бедняков собрали в одно место, те в недоумении смотрели на вооруженных воинов с копьями наперевес. В центр въехал на вороном высоком жеребце глашатай царя и, достав глиняные таблички из сумки, громко прочитал:
« По приказу царя Лугальзагесси, сына Укуша, властителя Уммы, да хранят боги его дни, повелеваю строго наказать всех зачинщиков бунта против царской власти и приговорить каждого, кто будет противиться воле царя, к ста ударам плетьми. Если тот, кто будет наказан плетьми, замыслить новый бунт против царя, то он будет посажен на кол на том месте, где его найдут солдаты».
Глашатай замолчал, пристально вглядываясь в толпу черни. Многие из ремесленников опускали глаза, боясь посмотреть на солдат, другие молча слушали приказ, по их лицам струился холодный пот. Глашатай перевел дух и положил таблички обратно в сумку. Толпа только собралась было расходиться, как он поднял руку вверх, делая знак подождать, и проговорил: «С этого дня никто из ремесленников не имеет права отлынивать от работы, проводя время в трактирах, распивая пиво. Каждый, кто нарушит этот закон, должен будет заплатить штраф в десять серебряных монет. Во второй раз – двадцать серебряных монет. В третий раз у осужденного будет изъято имущество, а сам он будет работать за городом на расчистке канала».
Толпа бедняков склонили головы. У каждого из них дрожали колени, ибо с этого времени придется выбирать: либо работать целый день, либо остаться без дома и семьи, взвалив на себя ношу раба.
Когда глашатай закончил, вооруженный отряд умчался прочь, оставив за собой тучу пыли, что была поднята копытами лошадей.