Лугальзагесси, царь Шумера

Часть 11

Прошло больше месяца. Вестей от царя Урука не приходили, и это настораживало Лугальзагесси, который был готов ко всем превратностям судьбы. Но больше его печалило и злило одновременно то, что Наниста после их ссоры так и не подошла к нему. Сам же он, не решая унижаться перед женщиной, не хотел подойти к ней первым, хотя не раз думал об этом. Ночь царь проводил со своими наложницами, а днем – либо с армией, либо с сановниками по государственным делам.
Наниста весь месяц не находила себе покоя. Нет, ревности к наложницам мужа не было, но само ее царственное достоинство было повержено в пыль одним лишь сказанным словом, которое проговорил в порыве гнева Лугальзагесси. После этого царица отказалась видеть даже свою дочь Нинею, ставшей невольной причиной ссоры с царем. Наниста иной раз украдкой проходила мимо зала советов, иногда даже заглядывала из-под шторы, но так и не удавалось как следует рассмотреть лицо супруга.
Однажды, томимый неясной тревогой, исходившей из самого сердца, Лугальзагесси, поборов спесивость и гордыню, все таки решил вновь воссоединиться с царицей, которую любил не смотря ни на что. Погожим днем, когда солнце испепеляло землю огненными лучами, царь пошел в сад, где среди кустов жасмина и тамариска вдруг увидел Нанисту, сидящую на краю бассейна и кормившей золотых рыбок. Казалось, это занятие столь ее поглотило, что царица не расслышала звук приближающихся шагов и легкое дыхание сзади. Лишь когда Лугальзагесси положил свою руку на ее белоснежное плечо, Наниста почувствовала жар, исходивший от этого прикосновения, и резко обернулась. Какого же было ее удивление, когда она увидела лицо супруга, покрытое загаром. Царь широко улыбнулся и проговорил:
- Я пришел говорить с тобой, царственная супруга моя.
Наниста встала и подошла к мужу. Подол ее платья зашуршал по земле, и к нему прилип стебелек травы.
- Я слушаю тебя, супруг мой, - царица держалась немного холодно, сохраняя достоинство.
- Разве ты не рада видеть меня, Наниста? Твое лицо словно каменное изваяние – прекрасное, но безжизненное. В нем нет той страсти, которое я видел раньше. Или ты все еще держишь обиду на те слова, что я проговорил тебе в порыве ярости? Если да, то знай: я первый подошел к тебе и тем самым уже доказал любовь к тебе, а ты все еще также неприступна как и раньше.
- Я не держу на тебе зла, супруг мой. Более того, мое сердце ликует от одного твоего вида. Своим присутствием ты делаешь меня счастливой, - Наниста подняла лицо и крепко сжала в своих ладонях руки Лугальзагесси, - давай забудем все то, что было раньше. Боги хотели разлучить нас, но наша любовь оказалась сильнее. Пойдем к той беседке и поговорим обо всем, что мы так и не решались сказать друг другу весь этот проклятый месяц.
- Неужели ты все еще любишь меня? Поистине, ты превосходишь саму небесную Иштар в своей любви ко мне! – царь крепко обнял ее и вместе они направились к мраморной беседке, колонны которой были увиты виноградной лозой.
Какое-то время они сидели молча, просто наслаждаясь минутой покоя и тишиной. Неподалеку в арыке бежал ручей, где весело, со звонким щебетанием, плескались птички необычной красоты. Лугальзагесси мельком взглянул на одну из этих созданий и мысленно сравнил ее со своей супругой, которая словно богиня красоты сверкала драгоценными камнями, вплетенные в ее шелковистые волосы. Наниста слегка улыбнулась и, взяв руки царя в свои, тихо спросила:
- Гонец из Урука еще не прибыл?
- Зачем тебе знать об этом? – спросил Лугальзагесси, став снова серьезным.
- Потому что я – царица, твоя супруга и первая женщина Уммы. В моих интересах знать, что творится в нашей стране, ибо если ты двинешься войной на враждебные княжества, кто же будет смотреть за всеми делами во дворце как ни я? – голос Нанисты был низким и холодным; впервые за все время она говорила о вещах, интересных лишь мужчинам.
- Ты хочешь править Уммой наравне со мной? – удивленно спросил царь.
- Да! – быстро ответила царица и гордо вскинула голову. – Не хочу быть просто твоей женой и женщиной, как наложницы. Я буду помогать тебе во всех делах и всегда присутствовать на каждом совете. Вот увидишь, мы, женщины, способны на многое, не только краситься и менять наряды.
- А не хочешь ли ты пойти со мной на войну и сражаться наравне с мужчинами? – усмехнулся Лугальзагесси, явно переводя разговор в шутку.
- Если надо будет –пойду хоть простым солдатом, и буду биться наравне с лучшими мужами Уммы, если кто-то из них дрогнет. Но ты не волнуйся, я сказала это просто так, ведь кого-то ты должен оставить здесь.
- Я думал, ты райская дева, а сейчас живу перед собой тигрицу, готовую разорвать свою жертву. Да-да, тигрицу, прекрасную, но честолюбивую.
- Любимый, ты никогда не должен забывать, что я дочь царя и царицы, я с молоком впитала любовь к власти. Вот, смотри, - женщина указала на тыльную сторону руки, где проходила вена, и провела по ней пальцем, - здесь течет кровь царей.
Лугальзагесси с удивлением и одновременно восхищением смотрел на супругу, которая так сильно изменилась на столь короткое время. «Однако, - думал он, - я не до оценивал ее. Каким же я был глупцом!»
Через несколько дней после их разговора из Урука прибыл новый гонец. В отличии от первого, этот был покрыт сединами, говорил долго и размеренно, часто упоминая в разговоре царей прошлого, которые заключали между собой союзы, избегая тем самым кровопролитных войн. Лугальзагесси, восседая на троне, с легкой иронической улыбкой слушал речь посла, при этом вслушиваясь в каждое слово. По тому, как тот часто упоминал браки между царскими семьями, царь сразу догадался, к чему клонит правитель Урука, однако решил дождаться конца. По правую руки от него стоял Сурру-Или, по левую восседала с царственной осанкой Наниста. Эти два человека как бы возвеличивали его власть, удерживая на троне.
В заключении посол, немного устав, сказал:
- О, правитель Уммы! Я рад был слышать, что ты предложил мне стать твоим братом, но увы, мой сын уже давным-давно сосватан за царевну из другого княжества, а иных сыновей у меня нет. И потому мне с прискорбным сердцем придется отказать тебе в просьбе.
Когда посол закончил, то, низко поклонившись, передал глиняные таблички Лугальзагесси. Тот мельком пробежал по ним глазами и передал своему секретарю. Затем, грозно посмотрев на посланца из Урука, молвил:
- Жаль, что твой царь не может стать моим братом. Я не настаиваю. Но если царь Урука хочет мира между нами, то я предлагаю ему заключить со мной союз, дабы между нашими городами царили мир и покой.
Посол еще раз низко склонил голову, ожидая, когда ему будут переданы таблички, скрепленные царской печатью. После совета ему дали отдохнуть, после чего он покинул пределы Уммы и отправился обратно в Урук.
Однако следующее послание царя Урука гласило, что союз невозможен по причине того, что каждый город представляет собой отдельное государство, в котором править царь. И такой союз может стать покушением на власть другого правителя, ибо каждый из властителей хочет сохранить нейтралитет. Лугальзагесси, из последних сил сдерживая порыв гнева, отправил царю Урука послание, в котором было сказано, что сейчас время неспокойное и потому лучше, если хотя бы их княжества заключат прочный союз, дабы устрашить соседние государства, в частности Лагаш, царь которого спит и видит, как прибрать под свою руку остальные города, особенно Умму и Урук. На это сообщение царь Урука ответил в довольно резкой форме, хотя приукрасил все красивыми словами и фразами, но смысл был таков: Умма по сравнению с Лагашем лишь маленький захолустный городок, которому никогда не справиться с более сильным соперником. На это Лугальзагесси, потеряв самообладание, резко вскочил с трона, подбежал к посланнику и, выхватив у того из рук таблички, со всей силой бросил их на пол. От табличек остались лишь мелкие осколки глины, на которых можно было разглядеть отдельные буквы.
Пока посол в ужасе на коленях пятился назад, царь грозно прокричал:
- Твой правитель не захотел стать моим братом, не захотел стать другом и союзником. И более того, он еще осмелился оскорблять меня, мою страну, которая когда-то была данником Лагаша. Что же, царь Урука сделал свой выбор, - повернувшись к секретарю, который стоял в стороне, держа в руках глину и тонкую трость, сказал, - пиши такой ответ: правитель Урука, раз ты не захотел мира, получишь войну!
В зале воцарилась тишина. У всех присутствующих разом пропал аппетит, кто-то чуть не подавился вином, которое пил секунду назад. Лишь Сурру-Или с каменным лицом воина слега улыбнулся, как бы поддерживая решение царя.
Через день начались поспешные приготовления к военному походу на Урук. Царь целыми днями, с самого раннего утра и до поздней ночи, проводил время с армией, сам справляясь о численности воинов; задавал вопросы об исправности оружия; осматривал боевые колесницы с высокими колесами, по краям которых были воткнуты длинные острые шипы.
Народ целыми днями собирался на улицах Уммы, с нетерпением ожидая появления очередного царского глашатая с приказом к населению. С народа нужно было собрать налоги за будущий год, ибо требовалось пополнение рослыми конями и большим количеством провианта для войска. Люди, скрепя сердцем, отдавали последние скопленные монеты, ячмень, рожь, пшеницу, овес. Родители, чьи сыновья уходили в поход вместе с царем, целыми днями были в подавленном настроении, однако в душе у них зарождалась надежда, что именно их сын вернется живым и невредимым в отчий дом с царскими наградами: тогда уж можно будет забыть о бедности и купить небольшой справный дом с землицей для возделывания. Матери, сестры и невесты солдат плели венки из благоухающих цветов и дарили их своим любимым, чьи судьбы теперь зависели от исхода битвы: победит ли Лугальзагесси своего неприятеля или же его закуют в цепи и принесут в жертву богам словно невольника?
Храмы были многолюдны. Именно в такие тяжелые времена люди вспоминали о богах и целыми днями неистово возносили им хвалу, принося на алтарь все самое лучшее, что у них было. В курильницах ни на минуту не затухал дым от горящих смол и благовонных масел. Сладковатый приторный запах заполнял все пространство, впитываясь в длинные одеяния жрецов и тонкие туники прихожан. Кровь жертвенных животных растекалась по холодному каменному полу, образуя темно-красные лужицы, на которые слетались рои мух.
Лугальзагесси, не обращая внимания на толпы простого люда, который целыми днями слонялся туда-сюда в храмовом саду, слез с лошади и крупными шагами в окружении рослых телохранителей-нубийцев протопал в главную залу храма, где возвышались изваяния богов. Царь искал верховного жреца, ибо до его ушей дошло то, что священнослужители не только не захотели выслушать его приказа, касающегося снабжения войска необходимым продовольствием, но даже попытались доказать посыльному, что якобы мирские заботы не касаются храмов, которые посвящены богам, а их священнослужителями являются пособниками между небожителями и простыми людьми; и в данном случае храм отказывает царю в военной помощи.
Услышав неслыханную дерзость от жрецов, Лугальзагесси тут же выехал из дворца, отказавшись даже от носилок, ибо сейчас было не время показывать свое величие перед народом. Куда важнее было наказать строптивого верховного жреца и заставить его пожертвовать во имя царской армии своими запасами зерна, пшеницы, ячменя, чечевицы, фиников и вина, которыми были заполнены до верху храмовые амбары.
Царь не заметил среди собравшейся толпы верховного жреца, который обычно присутствовал на всех церемониях. Однако же, старый хитрец решил в этот день – день сбора подати с простого населения и вассалов, уединиться в маленькой келье, служившей тайной комнатой для секретных переговоров. ОБ этой комнате знал и Лугальзагесси, ибо его покойный отец давным-давно поведал тайну этой кельи, находящейся в самом дальнем углу храма за низенькой дверцей, которую не сразу отыщешь в темноте.
Царь один, без охраны, прошел длинный коридор, своды которого становились все ниже и ниже. Рослый правитель Уммы был вынужден пригнуть голову, дабы не удариться об острые углы камней. Наконец, в самом темном закоулке, где не было даже факела, Лугальзагесси нащупал пальцами дверной замок и, что есть мочи, надавил на дверь мускулистыми плечами, которая со скрипом еле-еле отворилась. Войдя в комнату, освещенную всего лишь одной свечой, Лугальзагесси увидел силуэт высокой фигуры, закутанной в бесформенную мантию, спускающуюся волнами до пола. Царь, сделав грозный вид, ноздрями чувствую воскуряющиеся благовония, проговорил:
- Я пришел, дабы поговорить с тобой, жрец!
Верховный священнослужитель обернулся и слегка поклонился, хотя по его лицу не пробежала тень страха или покорности. Старик одернул полы своей мантии и спросил, растягивая слова, хотя презрительная усмешка не сходила с его тонких губ:
- Я готов выслушать, ваше величество. Что привело тебя сюда, в это забытое всеми место?
- Не лукавь, жрец, ты прекрасно понимаешь, О ЧЕМ я хочу поговорить с тобой.
Хотя Лугальзагесси старался держаться спокойно, все у него внутри кипело от презрительно-высокомерного тона этого старикашки. Нет, покойный Укуш был не таким. Тот был мягким и добрым человеком, с искренностью выполняющий свой долг. Новый жрец был не таким: жесткий, хитрый человек, ищущий выгоду везде, словно презренный торгаш с базара. Но ничего, думал царь, придет твой час и ты ответишь за все, гнусный ханжа! В слух же он сказал, подойдя близко к жрецу и смотря ему в глаза:
- Признайся, ты нарушил клятву, данную мне. Все в Умме, начиная на верховного жреца и заканчивая жалким рабом обязаны подчиняться лишь мне! Я – наместник богов на земле, избранный Энлилем, чтобы править здесь.
- Ты ошибаешься, мой царь, - голос жреца был тихий и шипящий, словно у змеи, черные пронзительные глаза смотрели прямо и без страха, - ты забываешь, что не боги, а твой отец, всеми почитаемый Укуш посадил тебя на трон благодаря нам, жрецам. Мы дали тебе власть, а захотим – отберем. В Шумерии существует негласный закон, по которому храмы и жрецы не принадлежат царскому дворцу и не являются вассалами царя, как остальные. Все, что принадлежит нам: сокровища, земли, рабы – является НАШЕЙ собственностью, и поэтому никто, даже царь, не имеет права посягать на имущество храмов, ибо оно служит не людям, но богам, - жрец молитвенно сложил руки и прикрыл глаза, делая вид, что читает молитву.
Лугальзагесси машинально потянулся к мечу, его рука уже легла на рукоять, украшенную драгоценными камнями. Ах, с какой радостью он отрубил бы сейчас голову этому лицемерному негодяю, занимающий пост верховного жреца. Сейчас перед ним в одеждах священнослужителя стоял никто иной, как злой дух из преисподней, одни черные непроницаемые глаза чего стоят! Царь почувствовал, как к горлу подступает комок и сдавливает его, не давая дышать. Кровь прилила к лицу, отчего щеки заполыхали словно в пламени, хотя в комнате стоял неимоверный холод. Предчувствуя неладное, Лугальзагесси наклонился к жрецу и, пристально посмотрев ему в глаза, тихо сказал:
- Не думаешь ли ты, что сможешь запугать меня? Одно мое слово, и твоя голова покатится по земле, оставляя за собой кровавый след. Не забывай, кто я, а кто ты. Я – царь, наместник богов, верховный правитель Уммы, а ты всего лишь жрец, которого назначил священный совет. Ты всего лишь пылинка перед моими ногами. Захочу, и ты будешь раздавлен мною. Берегись, жрец, берегись.
- Неужели ты, правитель Уммы, так боишься меня, что пришел в эту комнату с оружием в руках? – жрец вспомнил, как минуту назад Лугальзагесси потянулся к мечу, но так и не вытащил его из ножен. При этой мысли старик слегка рассмеялся, а потом добавил. – Или же царь так не уверен в себе, что видит врагов повсюду, даже в храме?
Лугальзагесси сглотнул слюну. Теперь он точно знает, что жрецы выступили против него, и может быть, даже в тайне молятся о его погибели на поле боя. Нет, он не Иль и не станет проявлять мягкость к тем, кто понимает лишь силу. Что же, раз храмы хотят войны с ним, пусть и дальше уповают на волю богов, а он же, царь, сокрушит внешних врагов, а когда наступит срок, расправится и с внутренней заразой, которая словно опухоль образовалась на теле Уммы. В слух же он сказал:
- Что я слышу от тебя, жрец? Или же ты позабыл, что священнослужители не вмешиваются в мирские дела людей, особенно, если речь идет о политике? Нашими праотцами был установлен закон, по которому царь был избран богами и людьми, дабы повелевать в этой жизни; а жрецы должны служить небожителям в храмах, следить за порядком в доме богов и руководить молитвой. Но закона, по которому жрец позволяет себе непристойно обращаться к царю, я не знаю.
- Ты, царь, сам позабыл, что только с волей богов ты можешь идти на войну, или же ты знаешь только свои права, но не обязанности? Как правитель Уммы и первый человек в городе, ты обязан каждую неделю присутствовать на Большой молитве, принося собственноручно жертвоприношения, молиться вместе с остальным народом, но тебя никогда не бывает в храме, даже по большим праздникам. И ты знаешь, правитель Уммы, что это – богохульство – не прийти на праздник божественной Иштар. Более того, на нем не было и твоей супруги, царственной Нанисты. Мне стало интересно: может быть, вы оба забыли наших богов?
Лугальзагесси злорадно рассмеялся, в темноте блеснули его ровные белые зубы. Он подошел вплотную к жрецу и, смотря тому в глаза, строго ответил:
- Мальчик ли я, чтобы отчитываться перед тобой? Да знаешь ли ты, что я- царь Уммы, сам являюсь наместником богов на земле, и мне решать, когда воздавать им почести и когда появляться в храме. Более того, помни, что у меня есть доказательство твоего прошлого. Мой отец, покойный Укуш, был некогда верховным жрецом нашего города, он был честным и праведным человеком, не любившем ложь и коварство. И много я слышал от него, как жрецы укрывают за деньги и отпускают грехи отъявленным мерзавцам и злодеям, называя это волеизъявлением богов. Как вы, жрецы, насилуете молодых девушек-прихожанок, которые приходят с дарами к богине Иштар, дабы возложить на ее алтарь дивные цветы. И как вы заставляете молодых жриц, всем сердцем верующих в богов, заниматься развратом на грязных улицах и рыночных площадях, особенно в праздники, когда из окрестных деревень приходят паломники со скотом и мешками, полные зерном и ячменем.
- Ты мне угрожаешь? – в глазах старика, таких черных, что не было видно зрачков, промелькнул дьявольский огонек.
- Нет, мне незачем этого делать, дабы не посрамить мое царское достоинство. Просто помни, кто знает о тебе правду. Или, может быть, ты позабыл тот случай с дочерью пастуха, произошедший тридцать лет назад? Помнишь, да? – царь был несказанно счастлив, что смог задеть за живое старика, у которого в глазах появился страх, он даже отступил на пару шагов назад, как бы защищаясь от удара. Теперь-то уж жрец не посмеет перечить ему, правителю Уммы, хотя бы первое время. Победа, хоть и маленькая, но была выиграна, теперь оставалось одержать победу над всеми жрецами, которые в последнее время косо смотрели на царский дворец.
Верховный жрец, сжав в руках талисман, злобно проговорил:
- Тебе недостаточно крови, царь? Если хочешь, лиши меня жизни прямо сейчас, обагрив моей кровью свой меч, который ты намеревался вытащить из ножен, но так и не решился. Отчего же? Тогда у тебя не было бы преграды. Убрав меня с дороги, ты мог бы спокойно подчинить себе храмы и присвоить себе все наши владения. Но ты не убил меня, рука твоя дрогнула, ибо боишься ты кары богов и презрение народа, которые больше поверят мне, чем тебе, ибо я являюсь проводником к небожителям и мне открыты все тайны божьей воли.
- Не кощунствуй, жрец. Напрасны твои слова. Если я выйду к народу и расскажу, как ты однажды изнасиловал юную пастушку у алтаря Иштар, после чего девушка перерезала себе горло, не выдержав надругательства над собой, и ты знал об этом, но ни разу не раскаялся за свое деяние. Если об этом узнает вся Умма, тебя просто разорвут на кусочки твои же прихожане, которые, как ты утверждаешь, верят тебе. Тебе есть, что возразить, жрец?
Старик попятился, шепча молитвы. Нет, не станет он идти против царя, хотя сейчас, когда Лугальзагесси полон решимости и готов броситься на каждого, кто встанет у него на пути.
Довольным видом оглядев темную комнату, на стенах которой отражались слабые блики мерцающих свечей, Лугальзагесси развернулся и крупными шагами вышел в коридор, с силой захлопнув за собой дверь. Кусочки штукатурки посыпались на пол от удара, эхом пронесшегося по всему туннелю.
В главном молельном зале, высокие своды которого придерживали толстые ряды колонн, было шумно и многолюдно. Удушливый сладковатый запах фимиама, амбры, ладана, сандала и мирты струйкой дыма поднимался вверх, огибая высокие изваяния богов, которые смотрели со своего огромного роста на сгорбленные спины молящихся своими пустыми безжизненными глазами.
Лугальзагесси, не обращая внимания ни на прихожан, ни на жрецов прошел в центр перед алтарем бога Энлиля и, повернувшись лицом к толпе, произнес:
- Народ мой! Я, ваш царь, правитель Уммы, сын Укуша, взываю к милости богов, дабы они боготворили деяния мои.
- Да сбудется воля богов! – хором повторили жрецы, а за ними и остальной люд.
Царь сделал глубокий вдох, как бы решаясь на ответственный шаг. Да, в этот раз он уступит жрецам, вознесет молитвы к богам, в которых он не верит, принесет в жертву быков и баранов, но за это пусть и эти святоши в длинных одеяниях исполнят его царскую волю. Лугальзагесси поднял молитвенно руки и, закатив глаза, прочитал молитву:
- Да лежат земли в лугах, да процветает и распространяется все человечество, как цветут растения и растет трава; да приумножатся овчарни Ана; да смотрит народ Земель наших на прекрасную землю; и да пребуду я в вечности лучшим пастухом! (это подлинный текст, найденный на черепках разбитой вазы, собранных американскими археологами).
Жрецы, до этого молча стоявшие в стороне, подбежали к царю и воскурили рядом с ним благовония. Затем один из них слегка поклонился правителю Уммы и передал позолоченный ритуальный нож, на клинке которого были написаны слова молитвы. Два рослых раба притащили на веревках блеющую в страхе овцу и огромного быка с белой отметиной на лбу, который мотал большой головой и поглядывал на людей красными злыми глазами.
Лугальзагесси бесстрашно крупными шагами подошел к животным и резким движением перерезал им шейную артерию. Потоки крови хлынули на пол, запачкав золотые сандалии царя, который отступил на шаг и машинально передал нож жрецу. Остальные священнослужители, нараспев читая молитвы, принялись колоть бьющиеся в предсмертной агонии жертвенных животных, которые издавали последние хриплые звуки.
Лугальзагесси отвернулся и, посмотрев на статую Энлиля, тихо сказал: «Что же, я выполнил свой долг по отношению к тебе, теперь и ты должен помочь мне».