Лугальзагесси, царь Шумера

Часть 15

Раздался пронзительный звук священного рога, известившего всех верующих принять участие в жертвоприношении во имя богов, дарующих победу. Жрецы, одетые в длинные бесформенные хитоны, воскурили благовония перед деревянными статуями небожителей и пропели хором священный гимн. Их высокие сильные голоса раздались по всей бескрайней долине, окаймленной холмами. Солдаты подвели пленных, чьи руки были связаны сзади, а головы низко опущены в знак раболепия перед богами.
Жрец, исполняющий роль карателя, взял острый кинжал с позолоченным лезвием, не оставляющий следов крови, и махнул рукой. Друг за другом подходили пленные к жертвенному алтарю. Священнослужитель по очереди резал им горло, из раны текла темная кровь, которая растекалась ручейком по раскаленной земле. Стопы идолов, темные от кровавых приношений, снова омылись в крови: теперь боги довольны, им хватило жертвы.
Лугальзагесси, стоя в окружении военачальников, с отвращением наблюдал за кровавым ритуалом. К его горлу подступила тошнота, он из последних сил старался казаться веселым, хотя тревожные думы не давали ему покоя. Когда Сурру-Или приказал возвести курган из тел погибших воинов Лугальзагесси, царь увидел, какова цена его победы – слишком много пало смелых, молодых воинов, которых могут заменить разве что солдаты Урука. Но примут ли они его своим царем или же устроят бунт: вот такие мысли терзали молодого правителя, ставшего этим вечером царем и славного, богатого города Урука.
Ночью, когда лагерь заснул крепким сном, из пустынь стали приближаться стаи бродячих псов и гиен, которые почувствовали вкус человеческой плоти: то были солдаты бывшего правителя Урука, отданных на растерзание диким зверям и стервятникам. Чавканье, хруст костей, дикий гогот гиен заглушили тишину ночи, превратив ее в преисподнюю, когда живые, спящие в своих палатках, вынуждены были затыкать уши, чтобы не слышать всего происходящего. В добавок ко всему, на запах жареной баранины и похлебки из пустыни набежали крысы, которые бесцеремонно залазили в котлы и тарелки, хватали первый попавшийся кусок и убегали прочь в свои норы. Стражи, сторожившей шатер Лугальзагесси, приходилось постоянно отпугивать дерзких грызунов, жаждущих пролезть в покои царя.
С рассветом, когда красная полоска света ярко окрасила горизонт, ночные кошмары закончились. Животные убрались прочь, оставив лишь обглоданные кости на холмах да перевернутую посуду в лагере. Подул прохладный ветерок, принесший с берегов Евфрата свежесть священных вод, что брали свое начало с покрытых снегом вершин Ассирийских гор.
Армия Лугальзагесси построилось боевым порядком, дабы добраться до стен Урука. Пленные, понуро опустив голову, плелись впереди обоза, их руки были туго стянуты жгутом за спинами, а ноги, опухшие при длительной ходьбе, кровоточили от потрескивающих мозолей. Царь ехал во главе войска, гордо держась в седле. Всегда верный Сурру-Или ехал немного позади, набросив на широкие плечи алый плащ.
Когда армия проходила мимо холмов, где лишь вчера произошло грандиозное сражение, то их глазам открылась ужасающая картина: изувеченные тела лежали где придется, многие из них были обглоданы дикими зверями, оставившими человеческие кости на раскаленной земле. Стервятники, что кружили во время сражения, выкололи жертвам глаза, и теперь на живых мертвецы смотрели черными глазницами, наводя ужас даже на бывалых воинов. И там и там лежали кости людей и лошадей, куски окровавленного мяса, либо просто скелет.
Лугальзагесси, брезгливо отвернувшись, ускорил шаг коня и опустил голову, словно боясь взглянуть на землю, залитую человеческой кровью. Сурру-Или подъехал к нему и, положа руку ему на плечо, тихо спросил:
- Что тревожит тебя, мой повелитель? Ты беспокоишься о жителях Урука, которые могут отказаться открыть нам ворота?
- Нет! – резко ответил царь и передернул плечами, словно нестерпимый холод сковал его члены. – Я хочу быстрее пересечь эту долину. Здесь земля гудит и стонет от криков. Я чувствую, что неупокоенные души следят за каждым моим шагом, сковывая его точно лед. Я не могу здесь находиться. Мертвецы повсюду. Их кости белеют на солнце, точно хотят предупредить меня об угрозе.
- Ну-ну, - попытался успокоить его военачальник, - это всего лишь фантазии и ничего более. Мертвые уже никак не смогут противиться, ибо вчера были побеждены твоими воинами.
Лугальзагесси слегка улыбнулся какой-то замученной, уставшей улыбкой. Его почерневшее от солнца лицо покрылось испариной, которую он вытер тыльной стороной ладони. А его войско, гордо шагавшее по холмам, продвигалось к стенам славного города Урука – первого города Южной Месопотамии.
Следующим утром их глазам открылась новая долина: бескрайние поля, засеянные пшеницей, ячменем, рожью, кунжутом. Вдоль дорог тянулись ряды финиковых пальм, чьи большие листья укрывали путников благодатной тенью. А вдалеке, на краю горизонта виднелась синеватая полоска, блестевшая в лучах утреннего солнца. То был Евфрат – священная река шумеров, чьи воды питали страну на протяжении столетий.
Лугальзагесси остановил коня и вгляделся вдаль, прикрывая глаза от солнца рукой. Сейчас он, одержав победу, стоял в нерешительности, словно сомневаясь в правильности выбора. До этого ему казалось, что стоит только одержать победу, как удача сама притянется к нему. Сейчас же, стоя на холме и осматривая окрестные поля, Лугальзагесси подумал о том, что, может быть, жители богатого Урука не захотят открыть ему ворота, да и местная знать может не признать его царем даже увидев отрубленную голову прошлого правителя. Но выбора не было – нужно идти вперед, тем более, что сзади раздавались конский топот и шаги солдат, следовавших за ним. Его армия. Его. Это с помощью ее он одержал победу и теперь все эти воины ждут, когда же войдут в Урук. Нет. Отступать нельзя, нельзя предавать надежды тех, кто так преданно служит тебе.
Лугальзагесси тронул поводья и поехал дальше. Выехав на дорогу, ведущую к городу, царь заметил, что по ее обочине растут не только финиковые пальмы, но и фисташковые деревья, абрикосы, жасмин, персиковые деревья. Вдыхая сладковатый аромат цветов и прислушиваясь к пению птиц, что сидели на ветвях, он глубоко вздохнул и проговорил:
- Это рай на земле. Иного и желать не приходится.
- Теперь это твой рай, мой повелитель, - ответил Сурру-Или, устало опустив голову.
- Ради такой земли стоило рисковать жизнью, как ты считаешь? – Лугальзагесси обернулся и внимательно посмотрел на друга.
- Да, царь, - неуверенно проговорил тот, - это твоя первая победа, за которой последуют и остальные.
- Ты говоришь это так, будто бы и не рад тому, что с этой минуты все земли, ныне принадлежащие Уруку, отходят к нам. Я решил больше не возвращаться в Умму. Теперь столица моего царства отныне будет располагаться здесь.
- Мы еще не вошли в Урук, царь… - только и сказал Сурру-Или.
Лугальзагесси метнул на него огненный взгляд, словно хотел испепелить его, но решил воздержаться, ибо не время ссориться с главнокомандующим, который также является другом. В глубине души царь и сам понимал правдивость этих слов, но постоянно отгонял эту мысль, словно боясь накликать неудачу.
К счастью, Урук покорился новому властелину, который, выставив отрубленную голову бывшего царя города, произнес пламенную речь перед жителями Урука, дабы развеять их сомнения:
- Жители прославленного Урука! Да внемлите слово мое, слово вашего царя, который покорил эти земли не ради корысти своей, но ради мира среди нашего народа. Долго Шумерия пребывала в междоусобных войнах, проливая кровь братьев своих. Я же, царь Уммы и Урука, Лугальзагесси, сын Укуша, хочу покончить с этим раз и навсегда. Хочу, чтобы земля наша не стонала от лязгов мечей и копий, чтобы все наши земли сплотились воедино, дабы Шумерия стала единой страной, сильным и могучим государством, способным победить любого врага!
Крики радости и ликования означали одно – народ принял нового царя и даже более того, согласился верой и правдой служить ему до конца. Лугальзагесси с улыбкой посмотрел по сторонам, а затем продолжил, обращаясь больше к местным сановникам и знати:
- Не думайте, будто бы я выставил на всеобщее обозрение голову прошлого царя, дабы устрашить вас, - сам же про себя подумал: «Думайте, думайте, бойтесь и знайте, что при непокорности ваши головы тоже выставятся на кол на главной площади». Вслух же он сказал. – Однако же я, как новый царь Урука, готов выслушать все ваши пожелания и надежды, которые вы возлагаете на меня. Даю клятву перед богами, что сдержу свое обещание. Если же не сдержу, то пусть демоны ада поглотят меня заживо.
Сановники и казначеи низко опустили головы в знак покорности, боясь произнести хоть одно слово. И хотя Лугальзагесси обещал им полную безопасность, в глубине души они боялись любого предательского удара в спину. Жрецы в белых просторных одеяниях пригласили царя войти в главный храм, где должен состояться обряд коронации. Лугальзагесси хитрым взглядом посмотрел в лицо жреца и тихо проговорил:
- Не значит ли это, что я все еще не царь Урука?
- Нет-нет, повелитель! – проговорил священнослужитель, тряся толстым подбородком. – Но таков закон богов, которые установили данный порядок. Мы не можем его нарушить, увы.
Новый правитель Урука неохотно согласился на исполнение священного ритуала, который как всегда завершится кровавым жертвоприношением.
Сам храм города поражал своей роскошью: огромные резные колонны, увитые плющом, украшали арки и залы с высокими сводами; разбитый неподалеку сад с мраморным бассейном, где жрицы ежедневно омывали свои тела в чистой воде, благоухал сладковатым ароматом цветов, что росли вдоль тропинки, уложенной камнями. Высоко, в чистом лазурном небе, кружили белые голуби, которые время от времени садились на крышу храма.
Лугальзагесси, щуря глаза от яркого солнца, удивился столь роскошным убранством дома богов, в то время как храмы в Умме давно пребывали в ветхости, ибо никто их не реставрировал. Тяжелой поступью, будто дорога шла по горной тропе, царь вошел внутрь храма и подошел к статуи Энлиля, поражающая своими размерами. По сравнению с ней каждый человек чувствовал себя крошечным существом.
Жрецы длинной вереницей обошли алтарь, у подножия которого воскурили ароматные смолы, после чего обступили преклоненного на одно колено Лугальзагесси. И пока главный жрец читал священные молитвы, обращенные к небожителям, один из молодых жрецов помазал голову царя маслом и водрузил на его голову царственный венец, сделанный из слитков золота и украшенный драгоценными камнями, которые ярко переливались в свете горящих факелов.
Лучи солнца тускло освещали помещение, пробиваясь сквозь маленькие щели. Отражая частички пыли, лучи скользнули по лицу Лугальзагесси и направили свое сияние на бога Энлиля. То был хороший знак: боги сами избрали молодого правителя новым царем Урука, которому благоволит судьба, о чем главный жрец незамедлительно сказал. Лугальзагесси, не верующий в знаки и приметы, лишь слегка усмехнулся, подумав про себя: «Силу и власть дали мне мои воины, которые и сделали меня правителем Урука».
На улице толпился народ, который сдерживали войска царя. Каждый горожанин хотел услышать из уст священнослужителей: избрал ли Энлиль Лугальзагесси новым царем или нет? Крики, гомон, топот множества ног, крики младенцев на руках матерей и окрики солдат – все слилось воедино в этот жаркий день. Сил ожидать практически не осталось, и тогда самые отчаянные попытались пробиться на территорию храма, но были побиты храмовой стражей, не подпускавшей никого в священную обитель.
Тут большие ворота отворились и на улицу вышел главный жрец, сверкая массивными украшениями на руках. Толпа замолкла. Жрец поднял вверх руки и произнес:
- О, народ Урука! Благословлено имя Энлиля, дарующего жизнь всему живому! Пусть не будет во веки веков вражды между братьями, ибо грех проливать кровь ближнего своего. Много времени земля наша были усыпана костями павших, не было мира между городами, а потому боги затуманили наши взоры, дабы мы не могли лицезреть истину. Но молитвы наши не остались без ответа, ибо благословенный Энлиль ниспослал нам, жаждущим, нового правителя, который одним принес мир и покой народу нашему, объединив Умму и Урук воедино. Приветствуй же народ Урука нового царя, Лугальзагесси, сына Укуша, наместника богов на земле, чья воля неоспорима!
Толпа разразилась криком радости. Женщины и подростки кинулись бросать цветы под ноги царя, который в сопровождении жрецов, вельмож и военачальников ехал на рослом белоснежном коне по улицам города, гордо смотря на всех сверху вниз. Его орлиный профиль, острый взгляд карих глаз, царственная осанка говорили о незыблемой воли и твердом характере, который сможет удержать в едином подчинении не только города, но и целые государства.
А простой люд продолжал, бросая цветы и застилая пальмовыми ветвями дороги, прославлять молодого царя.