Лукоморье. Там в краю далеком

Часть первая.

Любопытство не порок

Больше всего люди интересуются тем, что их совершенно не касается.

(из рассуждений Евпатрида Собакина)

А в тридесятом царстве, в краю Лукоморье, в усадьбе барина Лисовского жизнь шла своим чередом, в Новой Крепости своим, а у вольного крестьянина бывшего войскового обозника Луки — своим.

Недавно семнадцать годов минуло, как обосновался Лука со своим сотоварищем, Фролом, за буйный в битве нрав прозванным Чумой, для врагов конечно, в этом краю дивном. Отслужив верой и правдой царю батюшке пятнадцать положенных годов, получили оне наделы землицы, как положено, оженились оба на девках пригожих да любимых, и стали жить поживать, да добра наживать.

Умный надеется на голову, сильный на силушку, а на что надеяться бедному Луке, коли Господь, если уж и наделил его чем, так плодовитостью. К своим неполным пятидесяти годам Лука имел восемь ребятишек — старшему сыну, Вадьке, уж шестнадцать сравнялось, младший едва ходить начал, да ещё двоих дочерей уже, слава богам, по осени замуж выдадут, а жена, дай Макошь и пресвятая Богородица ей здоровья, опять на сносях...

Этим ранним утром Лука уже успел побывать в церкви у отца Михаила, свечки поставить, истово помолиться, а теперь потихонечку крался старым богам требы положить. Ничего зазорного! Это они, боги, пусть там наверху разбираются, кто выше, а он, Лука, человек маленький, на всякий случай и тех уважит, и этим помолится. Тем более что видно: боги как-то не сталкивались промеж собой и Луку ещё до сих пор в двуличии не заподозрили, не наказали, а, наоборот, усиленно помогали с обеих сторон — дети здоровы, да и из всех рожденных не умер никто, тоже дело, можно сказать, небывалое.

Сыновья опять-таки — помощники и в поле, и в обозе. Скотина не болела, урожаи были добрые. Вадька только вот, стервец, в Новую Крепость сбежал, подвигов ему ратных хочется! А землю, землю-то кто поднимать будет? А боярин, Иван Данилыч, вместо того, чтобы вернуть паршивца своим словом, ещё бумагу ему подмахнул! Это ж угораздило Луку припереться к нему, когда они с барином Лисовиным удачную охоту обмывали!

— Богаты-ы-ырь, богаты-ы-ырь, — тряся редкой бороденкой, передразнил недосягаемого воеводу Лука. — За царя-а-а, за Рось би-и-иться хочет! А за урожай? За урожай кто биться будет? — Лука погрозил сухоньким кулачком. — Для того ли богатыря рóстили?
Ну, как бы то ни было, своими руками судьбу парню справил, боярин воевода тут же Вадьке бумагу написал, что мол значится он отроком при дружине боярской, на полном батюшки царя обеспечении. Подмахнул завитой подписью и песочком присыпал, а ещё Лисовин, не иначе, как с пьяных глаз, лично пообещал пацанёнку всё облаченье справить, за свой личный кошт.. И слово, кстати, сдержал: и сбрую конскую подарил. И седло. Конь у Вадьки тоже есть, поднатужились, и коня купили. Как дружиннику, пусть и отроку без коня? Тем паче, что седло и сбруя есть. Не самому же в неё рядится? Смехота.. Лука приосанился, вспоминая, с какой гордостью шёл по селу с сыночком, Вадькой, в фо-о-орме... Отцу гривну дал на шкалик. Матушке платочек... Да, Вадька живет не тужит, в личных денщиках у боярыча молодого, Славена служит. А тот и рулём раз в две седмицы одаривает, и за науки всякие с собой рядом сажает и ратному делу учится парень.

Сам то Лука служить пошёл, когда годов ещё меньше, чем Вадьке сейчас, сравнялось. На пару с дружком тем же Фролом. Были оне из крепостных смердов. И обоим очень хотелось вольно жить, самим свою землю пахать. Фрол то сыном кузнеца был, семьи крепостной, но зажиточной грамоте вместе обучались в приходской школе, Фрола родители работой не неволили. Потому, как достаток был в семье и рабочих рук хватало, а до Луки пьющему отцу дела не было, иногда и покормить сына забывал, если бы не старая знахарка, которая привечала Луку, сироту жалеючи, может и не выжил бы.

И вот, вызнал где-то Фролушка, что ежели крепостному отслужить в армии царской, получит он вольную, да ещё надел землицы в порубежье. В армию царскую брали с восемнадцати годов, но Фрол был здоровый и рослый, а Лука хоть и мелкий, и худощавый, но зело грамоте был учён, и уже тогда многие снадобья ведал, так что взял и записал их приказчик служивый, не глядючи. Фрол то и лошадей ковал, и в сраженьях бился, зело бесстрашный был, и ни какое оружие его не брало. Там и получил он своё прозвище, прилипшее на всю жизнь. А Лука, умение счёт и учёт весть, редкую смекалистость, да знание трав и снадобий, попал в войсковой обоз, сперва подручным, а спустя шесть лет занял место ушедшего в отставку старшего обозника. Было ему на ту пору всего двадцать лет.

Мотало их с царским войском по всему государству, по всем порубежьям, но когда осталось служить пять лет, всего-то треть срока, занесло их правое дело в Лукоморье. Луке-то сразу край этот приглянулся, а Фролу девка крестьянская Варвара, жила она с одной матерью, бабой нрава крутого и строгого. Варваре той едва четырнадцать годков сравнялось, но была она уж статная, да красивая. Любовь промеж ними с Фролом приключилась и Варвара ждать милого пообещалась, а матушка её сказала, что вожжи-то, вон, под стрехой висят и девку она сбережёт для Фрола во чтобы то ни стало. Дождалась. Свадьбу вместе друзья играли, Луки Катерина, хоть и постарше Варвары была, но станом тонкая, голосом звонкая, певунья – заслушаешься. Глазищи огромные, зеленые. Когда из Лукоморья войско уходило, Катерина сама к нему, Луке подошла, и сказала, что мол лучше неё Луке жены не сыскать, и что она, Катерина, уж и родителям сказалась, что кроме, как за Луку, замуж ни за кого не пойдет. Будет его ждать. И тоже, дождалась. И вправду, не раз потом вспомнил Лука слова жены, и полностью с ней согласен, что лучше ему жены было не сыскать…

Меж размышлениями крестьянин углубился в лес, без страха, чего там, дорожка-то знакомая. Дело тайное, суеты и лишних глаз не терпящее, но сегодня в лесу прям, как вече на площади! Сначала Манька, Лисовская дочка, бесстыдно задрав подол, сверкая белыми коленками, как коза пронеслась в сторону городской ограды.