Лукоморье. Там в краю далеком

Лесной дом и его обитатели

Абра, мабра, кдабра! А сейчас надо обязательно дунуть.

Если не дунуть - никакого чуда не произойдет!

(из репертуара одно ярмарочного факира)

Петляя тропка вывела через мостик к выселкам — не огороженному забором хозяйству, только крыша терема с окошками да высокий овин. Степанида окинула окрестности цепким крестьянским глазом, заметив и распаханную полосу земли с колосящейся рожью, и коровьи лепёшки. Обжито, значит. И хозяева рачительные, чуть свет скотину выгнали. Рогдай, оборотившийся в человеческую ипостась, приостановился, пропуская женщину вперёд , давая тем самым понять: там безопасно, там ждут...

Двор чистый, поросший мелкой травкой, копошатся странные птицы, похожие на крупных куропаток. На тропинке, ведущей к терему, сидит крупный кот чёрной масти, причём, сидит явно что-то пряча под своим мохнатым задом.

— О! Здоров будь, Корогуша, — поприветствовал перевёртыш кота. — Что опять спёр? Домовитый ты наш!

Кот, как и следовало ожидать, на приветствие не ответил, зато ловко подкинул лапой мешочек, что прятал под задницей, схватил его зубами и потрусил в терем. Рогдай улыбнулся, взял Степаниду за руку и повёл вслед за котом.

— Это Корогуша, он неплохой, только вороватый, всё в дом тащит, что плохо лежит.

— Домовитый какой кот, — попробовала улыбнуться Степанида, хоть не до улыбок сейчас, но рядом с Рогдаем, как всегда, было очень спокойно, не страшно…

— Какой кот, Степушка? Это не кот, это дух, такой же, как вон овинник иль дворовый.

— Степанида обернулась в ту сторону, куда кивнул Рогдай: два невысоких человечка в тёплых не по погоде овчинных безрукавках, холстяных портах да рубахах. Оба рыжеволосые и конопатые, только один повыше и тощий, другой крепенький, пониже, идут, переругиваются. «…Почто Буренку выгнал сегодня? Она на ногу прихрамывает! Что, лень травы было скосить?» — это низенький. «Ничего не лень! Некогда мне! Сенокос скоро , опосля Купалы сразу, а за ним следом, опосля Перунова дня жатва. А промеж тем озимые посеять надо, потом после овин прибрать, сено утрамбовать, чтоб соломе было место! А Буренка твоя не хромает совсем, подлечил ты её ночью, да и полевику я сказал, чтоб присмотрел особо. В поле бабы его управятся».

Степанида с детства слышала про дворового да овинника и даже в девках гадать к ним или, может, к их родственникам бегала, но чтобы вот так, запросто, средь бела дня увидать — то чудно!

Вот стоит и смотрит — двор, ладные постройки, скотина есть, судя по навозу и разговору опять же; поле, всё как у людей… Так и пялилась бы, наверное, рот открыв, вот дура-то, что про неё подумают? Тут Рогдай подтолкнул её легонько — пошли, мол, ждут нас. Просторными сенями прошли в горницу, образов, как и следовало ожидать, в красном углу не было, зато на полочке лежали колосья, ленточки и даже стояла миска с чем-то съестным. Посреди горницы — большой, добела выскобленный деревянный стол, по краям стола лавки коврами домоткаными крытые. Во главе стола сидит белый, как лунь старик с длинной ухоженной бородой в синей шёлковой рубахе.

— От того и сед, что лешака дед! — весело усмехнулся хозяин и молодецки подмигнул Степаниде. Рогдай слегка нахмурился, а сердце женщины сладко ёкнуло: ревнует!
По правую руку от седого хозяина сидят домовой с домовухой, как их не узнать? Напротив них парень — по лицу прям дитё, пухловатый, большая голова в кудрях, а из кудрей уши торчат, большие и острые.

— Воструха я, — отвечая на невысказанный вопрос Степаниды, отозвался парень детским голосом. — И сестра моя воструха. Мы беду всегда чуем и хозяев упреждаем. Как можем.

— Да, как можете, знамо, как можете, — это уже домовой. — На грудь человеку сядете, и ну душить его! А потом с нас спрос! Домовой душил!

— Как можем, так и упреждаем, ты нам не указ! Лучше бы вон за домашними следил, не знаешь, что у тебя под носом делается!

Домовой аж подпрыгнул от такой наглости, встал ножками на лавку и набрал в грудь воздуху побольше для достойного ответа, но тут мизансцену нарушил давешний кот, ворвавшись в горницу с жалобным воплем, и чисто человеческим языком с ходу начал ябедничать, тыча лапкой в Степаниду с Рогдаем:

— Дедушко! А вот они, дедушко, меня вором обзывали, говорили, что я краду завсегда! А я же не краду, дедушко! Ну взял я полушалок у коробейника, так, а кто ему виноват, что он вина напился и не за товаром своим глядел, а за юбкой подавальщицы в трактире? Ладно, ладно. — Кот замахал лапкой под вопросительно-хитрым взглядом седого хозяина. — Ну ещё ленты… три, красные… ну бусы ещё , тоже красные… и серёжки к ним. Всё! Шкурой клянусь, всё! И не крал я! А подобрал, как положено, у человека, что добро своё не бережет! В своём праве я! Так для нашей же Поляны… Вон краса –– девка и жениха приглядела, — тут голос кота стал вообще мурлыкающим.

Да, сдал со всеми потрохами кошак девицу, вон, как покраснела, и руки вздрагивают, вот-вот горшок уронит. Всего-то и вымолвила: «Угощайтесь, гости дорогие, не побрезгуйте, это зайчатина томлёная, сейчас кашу принесу и молоко» — и исчезла быстро, только длинной русою косою махнула. С синей шёлковой лентой. Видать, путь к коробейнику был проложен не вчера…

Дед приподнялся и, показывая на свободное место по правую сторону, пригласил:

— Присаживайтесь, гости дорогие, у нас тут по-простому всё , отобедайте с нами да потом расскажете, с чем пожаловали.

Как по волшебству, на столе появились две деревянные ложки, Поляна принесла ещё один горшок, незаметно присоединились дворовый с овинником, и первое время было слышно только причмокивание и сопение: вкусна была каша с зайчатиной!

Степанида склонилась к своему мужчине, и тихо прошептала на ухо:

–– А этот дед седой, он кто?

Ответил сначала сам дед, что-что, а слух-то у него был видать не старческий.

–– Морозом, меня кличут девица, дедушкой Морозом, красавица.

Степанида покраснела, как свёкла, уж сказки про крутой нрав Морозко она сызмальства помнила. А Рогдай ещё страху добавил, молвил шёпотом: