Лукоморье. Там в краю далеком

В усадьбе Лисовских

Или что-то случилось, или одно из двух!

(любимая фраза конюха Зосима)

В усадьбе Лисовских , потомственных бояр, уж два поколения, которых живут на этой земле, переполох с самого утра.

С самого раннего часа, когда Лукерья, повариха барская, пошла по малой нужде на двор да наткнулась на мёртвое тело Арины, а в просторечии Аринки, барской полюбовницы. И не просто мёртвое: в одной исподней рубахе, простоволосая и со страшной рваной раной на горле лежала блудливая Аринка, уже околевшая, у дверей кухни.

Голосила Лукерья громко и долго, пока не вылил на неё Зосим, муж любезный, бадью воды холодной, а не вылил бы — так и не замолчала бы, наверное. Вопила Лукерья, держа самую высокую ноту и так, что слышно было не только на всю усадьбу, но и в селе Лисовино.

Первым делом услыхала вопль Лукерьи Варвара, про которую муж говорил, что любопытство ейное, наперёд неё на свет появилось. И надо сказать, отточенное любопытство никогда не давало сбоя. Сразу чуяла Варвара, где очень интересно будет, а где интересу — мышка в кубышке. Сегодня же утренний вопль тянул на «очень-очень интересно», пусть и был он, надо сказать, едва слышен здесь, в деревне.

Вон муж-то — дрых, даже не шелохнулся! А что ему? Ему не надо идти к колодцу и с честью оправдывать звание самой осведомленной бабы села! Ему, Фролу, кстати говоря, вообще ничего оправдывать не надо. Достаточно пошевелить богатырскими плечами. Слегка. Ну, на худой конец берёзку там молодую с корнем выдернуть, а то и взгреть ею чью-то спину, которую не успели унести быстрые ноги и не спасла глупая голова.

Вообще, к слову сказать, Фролушка человеком был добрым и терпеливым. Во всяком случае Варвара, проведя в браке семнадцать с половиною лет, то есть ровно половину всей своей жизни, кулака мужнина так и не знала. Хотя обещал, ох как обещал, сердешный, иногда! Поначалу она верила и даже побаивалась, а потом, когда детки пошли, увидела Варвара, как они из батьки веревки вьют, с каким умиленьем на бородатом лице батька достаёт им из-за пазухи петушков на палочке, как тетешкается… вовсе успокоилась, уяснив, что послала ей добрая Макошь святого человека в мужья!

Вот и сейчас, услыхав сквозь сон, как заворочалась жена, накрыл её своей могучей десницею, поправил одеялко, и всё это не просыпаясь. Но как ни манила теплом супружеская постель, комаром звенел в ушах женский вопль, и знаменитый нюх не давал покоя, заставляя быстро накинуть летник да поневу, наспех покрыть платом голову и нестись бегом к усадьбе. «Там… что-то там, что-то там!» — стучало сердце любопытной Варвары. Чутьё Варвару не обмануло, как всегда, впрочем.

Большие ворота усадьбы распахнуты настежь, дворня снуёт, как муравьи в потревоженном муравейнике. Варвара, ловко проскочив ворота, ввинтилась в толпу дворни и услышала грозный крик барина:

— И что взбесились тут?

Старый Лисовин вышел на крыльцо, потирая припухшие глаза. Почти седой, с залысинами, в мятом домашнем халате.

Варвара ещё помнила время, когда барин держался молодцом, приставал к девкам и даже в игрищах на Ивана Купалу участвовал. Жену барин схоронил рано, сын эдак лет пять, как представился, осталась одна дочь, Мария, или как все за глаза звали её Манька, и не сказать, что дочь очень отцом любимая.

Лисовин беззастенчиво почесал голый живот, вот ведь ирод, даже исподней рубахи не носит. Острый глаз Варвары фиксировал каждую мелочь: и что не заспан барин совсем, скорее не выспался, и исподнего на нём нет, не потому, что не носит вовсе, а просто сейчас его нет. Вон, как рука сначала потянулась рубаху поднять, по привычке, а потом уж тощее пузо чесать взялся. И людей, без дела по двору снующих, не разгоняет. С чего бы?

— Та-ак, что там у вас? — Лисовин широким шагом направился к кухне, стоящей от дома отдельно.

— Опа… — Барин наклонился над растерзанным, распростертым на земле женским телом. — Аринка!..