Лукоморье. Там в краю далеком

Мельник

Старый друг — лучше двух подруг

(мудрость, которую водяник постиг на своемопыте)

Старый человек в задумчивости смотрел на колесо водяной мельницы. Колесо медленно поворачивалось, с хлюпаньем опускаясь в темную, блестящую, словно разлитое масло, воду. Ниже по течению заводь, прибрежная ракита шатром раскинула свои ветви до самой воды. По глади реки цвели белые кувшинки, любит красоту местный водяник. И чистоту, даром что вода в реке темная, болотная, но не мутная — как крепкий настой на травах. Ил тщательно ко дну уложен.

Мельник еще раз осмотрел владения, вздохнул богатырской, несмотря на возраст, грудью и собрался было идти обратно на мельницу, но по наитию обернулся — так и есть, на колесе поднимался, в чешуе, как жар горя, сам Речной Хозяин. Небольшие глазки навыкате, волосья на голове в аккуратные косички заплетены, лицо с усами, но без бороды, гладкое. На голое тело безрукавка из рыбьей чешуи надета, а вот порты справные, из тонкой кожи. Босыми перепончатыми ступнями болтает, похихикивает.

Развлекается, значит.

Хорошее у него настроение, значит.

Мельник решительно развернулся и пошел обратно.

— Энто что ж ты, падлючья рожа, делаешь? — задушевно ласковым тоном обратился он к водянику.

— Средь бела дня балуешь! У-у-у! Жерновам молоть мешаешь, а у меня зерно с крепости навезено, да и люди, люди прийти могут…

Водяник склонил на бочок кудлатую голову, жалобно посмотрел черными глазками, ну сиротинушка, одно слово.

— Курочку хочу… — произнес он высоким, почти женским голосом

— Курочку? А больше ничего тебе не надо? — Мельник упер руки в боки, голос его стал слегка насмешливым.

Внешняя кротость водяника ничуть его не обманывала: сильный, очень сильный хозяин водяник. Хоть и мельник не лыком шит, речному хозяину ничего не стоит раскидать всю мельницу за одну ночь и мельника прихлопнуть как комара, и оба знали это. Но и знались они уж не первый десяток лет и не первый десяток лет скрашивали друг другу скуку.

— Надо!.. Бабу… — Водяник перестал вертеться и, подавшись вперед, выпучил глаза.

— Ты что, старый хрыч, ошалел? Не далее как на той неделе девка утопилась, мало тебе, старый распутник?

— Что ты, колдун, что ты. — Водяник замахал бледными короткопалыми ручками. — Я уж давно ими, утопленницами, не интересуюсь. Марысенька, не приведи изначальные, прознает, прибьет. Как есть прибьет… Лишь смотрю, чтобы не баловали… А так… Только привыкнешь, она уже и истаяла. Недолог у них срок в моем царстве. Не боле того, что на земле было отпущено, это кто сам. А кто не по своей воле — и того меньше. Вот, помню, кинули как-то с ладьи девку, в доспехах, в кольчуге! Воительница! Ах, что за девка была! Что за нрав! При знакомстве, так сказать, всю рожу мне расцарапала! Потом ничего… корабли для нее топил… Пропала потом. Тосковал я… А после как-то тоже не наша девка сама с лодии кинулась и принять ее просила. Не по-нашему просила, да я ее понял… И одета была не по-нашему, в шароварах под длинной рубахой, и в покрывало сверху вся закутана. Я для нее эту заводь сделал. И цветы эти… Любила она красоту, жемчуг меж кос ей плел. Там, — водяник ткнул кривоватым пальцем вниз, указывая в глубь омута, — такой терем построил — не терем, дворец! До сих пор так и осталось, не хочешь посмотреть?

— Да нет, благодарствую. — Мельник с затаенной усмешкой покачал головой, слышал он не раз уже печальную историю, как сбежала от водяника утопленница к морскому царю.

— Ну как хочешь. — Водяной привычно насупился, припоминая старую обиду. — И воли ей давал, много. По всей реке гуляла… и как-то вот углядел ее морской черт и сманил мою красу ненаглядную в теплое море…

— Твоя краса ненаглядная уж лет сто как истаяла, а ты все поминаешь старые обиды.

— Вот и говорю тебе, мельник, поэтому и женился, и счастлив в женитьбе энтой. Бабу хочу, чтоб Марысеньку научила блины стряпать, да пироги печь. — Речной хозяин потупился, ковыряя лопасть мельничного колеса. — Ну или хотя бы курочку, так скушно... Аж живот сводит…

Мельник рассмеялся от души: вот скоморох этот водяник, хорошо, что здесь поселился, не дает заплесневеть от скуки. Да и судя по всему, хозяину речному мельник нравился по тем же причинам.

— Ладно, будет тебе курочка, попрошу Степку, чтоб черную принесла!

— Ох, спасибо тебе, колдун! А ты заходи, не хошь к нам, так к Софушке на болотце. А может Стешка твоя так и надоумит Марыську стряпать?

Водяник спрыгнул с колеса и с едва слышным всплеском ушёл под воду, вынырнул и заговорил серьезно, всматриваясь в лицо мельника:

— Ты, колдун, это Степку-то благослови, Рогдай — он путный перевёртыш, да и любит дочь твою. А этот старый гриб из усадьбы чего-то разозлился на неё и козни строит. Мне ундина, что в колодце там живёт, говорила. Наши-то в обиду Стёпку не дадут, но вот люди… Много их, колдун. И когда они становятся толпой, тут хоть все кромешники забором стань — затопчут.

Мельник помрачнел. Да, прибегала давеча Степанида, просила срочно Рогдая из-за кромки вызвать. Говорила, мол, повздорили. Но родительское сердце ёкнуло, предвещая, что не всё гладко. Эх! Ну сколько раз говорил он Стёпке, чтобы шла жить за кромку! А когда с Рогдаем встречаться начала, ещё пуще стал настаивать. Ему-то что, он старый, а за дочь тревожился. Но Стёпка детишек хотела, а за кромкой, как известно, детишки не получаются.

Мельник огляделся, прежде чем в жилище зайти, так и есть, на дороге показалась процессия из двух подвод, одна гружёная, вторая подвода пустая. Сопровождали телеги трое: сельский обозник Лука, сын Луки Вадька, ныне служащий в Новой Крепости отрок, и сын воеводы Святослав, по-простому Славен, Славка. Мельник спрятал в усах усмешку: ну конечно, конечно, как Славка упустит возможность с Зазнобою повидаться? Он бы и с золотарём невесть куда потащился, лишь с бы с Поляной лишний раз свидеться. Эх, повезло же парню!