Лукоморье. Там в краю далеком

Люди и кромешники

Женюсь, женюсь! Какие могут быть игрушки!

(из песни одного столичного донжуана)

Двенадцать лет назад

Разгар лета, все в заботах, как водится: овинники амбары готовят, полевики урожай оберегают, лешие лес хоронят от пожаров…

Люди тоже все при деле. Страда в разгаре.

И на реку некогда бедным сходить, водяника потешить… Только мальчишки коней купать поутру приезжают, но тут неизвестно, кто кого пугает больше! Былой раз речной хозяин так копытом получил в лоб, три дня на дне отлеживался. Да и это, воду мутят, ржут, как кони, плещутся, и не подойдешь! А ну их…

Речной хозяин посмотрел на колесо мельницы: крутится.

Прокатиться, что ль?

Да и эта забава надоела… А Шуйца-то и впрямь мельчает, того и гляди крыша терема на поверхности покажется! Нет. Так дело не пойдет дальше. Надо к соседу идти. Это что ж, развел свое болото, понимаешь ли, наверное, уже половину верховья реки захватил! Все мало ему! Сколько вон ручьев было? Все заболочено… Впрочем, и его, хозяина речного, вина тут есть. Когда в верховья-то хаживал? Э-э-э… Надо идтить.

Водяник еще раз взглянул на колесо: нет, разочек прокатится — и быстренько в путь, пока этот мельник не прибежал браниться.

До верховья добрался он быстро, оседлав крупного сома, так кстати попавшегося вблизи терема. Ишь, прикормился, уяснил сомяра, куда люди подношения приносят. Нет-нет, а перехватит что-нибудь, люди-то иной раз за речного хозяина его принимают. А тот и рад.

Вот пускай отдувается. Эх, красота так прокатиться! Пожалуй, надо завести еще таких парочку, и будет у него выезд, как у людей, тройка!

Видел водяник, как люди свадьбу праздновали, аккурат на тройке катались.…

Мысли о свадьбе снова навели на лирический лад. Вон, все по парам, даже у старшего оборотня жена есть! И у домового. И даже у беспутного крестьянина Неклюды, чья жена третьего дня ведро утопила. Ведро водяник отдавать не стал, ибо нефиг.

А он, Водяник, в расцвете лет! Богат не хуже воеводы!

А один… грустно.

Отпустил сома — прошел азарт катания — и потихоньку перебрался в ручей с темной болотной водицей, теперь вверх по течению.

— …Что ты, милая, нешто сомневаешься во мне?.. — голоса человеческие. Парочка людей стоит в лесочке, милуются, разговаривают! Да что за напасть сегодня! Ему-то, водянику, ни помиловаться, ни поговорить не с кем!

— Не сомневаюсь, любимый.

Вот ведь как ласково она его: «любимый!»

— Только ведь сама ту корову растерзанну видела, боязно мне. И не известно, кто ж ее… А ну впрямь оборотни?..

Вот дурища… водяник головой покачал. Если корова от стада отбилась, не пастух пьянчуга виноват, а оборотни! Во все времена почитай, всё на перевертышей валят.

Да на водяного.

Сначала сулейки напьются, потом в воду лезут, потом к водяному цепляться начинают… И кто ж им виноват?

— Птаха ты моя, псом спать буду у дверей твоих, никому в обиду не дам…— продолжил меж тем смелый парень.

— Боязно мне… — Девица прижалась к тому всем телом.

Парня то водяник признал, с посада он, где новая крепость отстроилась, много народу прибыло..

Речной хозяин всей своей мокрой шкурой почувствовал страсть человека. Позавидовал. Сплюнул, чтоб зла не накликать завистью, свой все-таки человек, местный, и пошлепал дальше по ручью.

Вот ведь в двух шагах прошел, а эти двое даже не заметили… Любовь!

А как она, девка, к нему жмется! Как жеж жмется! никак не мог успокоиться водяник. Э! это стало быть игры у них такие, весенние. Ей как бы очень страшно, а он как бы её спасает!

Эх, надо бы и ему, водянику кого то спасти… только ровню себе, чтоб не истаяла через год! Спасти, и женится поскорее!

Тем временем лес поредел, ручеек замелел, трава болотная появилась, осока, под ногами хлюпает. Вот оно, болото.

Ну, незваным негоже, конечно, но ведь не просто, а по делу. с претензией. С претензией жеж завсегда незваным ходят?

Речной хозяин задумался, как поступить, а быть может без претензии, иль не сразу, дипломатию как бы рахвести? Вот надо бы подождать кого-нибудь, да передать Болотному, что родственник в гости пожаловал.

Присел водяник на кочку, перепончатые лапки в лужу опустил, сидит, выжидает.
На болоте тем временем оживление пошло, то одна заспанная личность появится, то другая из-за кочки вынырнет — и опять в тину.

Это видят, что не человек, так им и без надобности, подумал водяник. И тут прямо в двух шагах от себя увидал глаза. Огромные, зеленые, как старая ель, пушистыми ресницами, словно серым мхом, обрамленные. Омут, а не глаза. Трясина. Лицо белое, как молоко. Давеча Степанида молочком угощала.

И губки, как клюква спелая, красные, маленькие да пухленькие. Да и все остальное при ней, сверху стройная, и грудь небольшая, зато бедра широкие, даже сарафаном не скроешь, красота!

Болотница подняла ножку, и сердце водяника пропустило удар: ножка как ножка, почти человеческая, только ступня, как у уточки, с перепоночками.
Речной хозяин шумно сглотнул, привлекая к себе внимание, красавица обернулась, поправляя черные, как хвост кобылы мельника, волосы.

— Ой, а кто ж вы такой будете? И зачем к нам пожаловали?
Водяник, с трудом проталкивая слова, ответил:

— Мы… М-м-мы… М-м-м-э-это… Это мы. Это я. Речной хозяин. Родственник вашего… главного.

— А… Хозяин реки, значит?.. — Болотница кокетливо повела ресницами. — А зовут вас как?

— А так и зовут, Хозяином. Или Водяным. Иногда. Люди.

— Водяным? А, Вадик, значит. А меня вот Марыською кличут.

Водяник опять шумно сглотнул, не в силах оторвать взгляд от перепончатых лапок.

— Приятно очень, барышня Марыська.

«Барышня Марыська» смущенно прыснула в кулачок, уж от рождения шестнадцать лет на болоте жила, а никто барышней ее не называл… А он вроде ничего, этот Вадик, солидный мужчина и хозяин, видишь ли.