Лукоморье. Там в краю далеком

И снова тайна

Я люблю слушать сплетни о других, а сплетни обо мне меня не интересуют. В них нет прелести новизны.

(откровения одной известной купчихи)

Варвара спешила тропинкой с поля, неделя до Купавы осталась, надо завершить успеть все работы, да лен еще. За зиму сотканные холстинки разложены на берегу реки — выбеливаться, только успевай водой смачивать! Полотно у Варвары выходило знатное, тонкое да белое, на Петров день на селе ярмарка будет, то-то расторгуется! Варвара зажмурилась мечтательно: эх, хорошая будет ярмарка!

Солнце клонилось к горизонту, и что так припозднилась сегодня в поле? Это ж все успеть надо! Теперь эва, иди собирай полотно на закате! Да еще у речки! А оставить нельзя, русалки вмиг уволокут. Может, конечно, и не русалки, а ушлые односельчанки, до чужого добра охочие.

На русалок-то легче свалить. А полотно — оно не ложечка серебряная, чай, не помечено. Так, подбадривая себя — а что, все равно боязно, — подошла к пологому берегу, где заботливо были разложены куски беленого полотна.

Уже скручивая валиком последний аршин, женщина замерла как пригвожденная. У реки, за кустами, слышался разговор. Явно мужской и женский голос.

Вот ведь не зря говорят: любопытство не порок, да и Варвара от любопытства не страдала — она им наслаждалась.

Ну что может быть интереснее, чем узнать какую-то новость и первой поделиться с односельчанами? Нет, злой сплетницей Варвара не была, сколько тайн хранилось в ее груди, было известно только корове Пеструхе — по причине все целостного доверия — да овиннику.

Как говорят, каков поп — таков приход: овинник тоже любил новости, а потому подслушивал.

Тем временем за кустами явно происходило что-то интересное: мужчина (ах, незнакомый голос, может, кто с крепости?) уговаривал девицу, судя по голосу, молодую да веселую… А этот голос смутно знаком, точно из села девка! Варвара присела, подобрала полы сарафана и гусиным шагом продвинулась к кустам…

— Да посмотри какой сарафан, хорош! А если его еще жемчугом украсить? Ну что ты смеешься, дура, как раз на Купалу оденешь! Надо-то всего — туда-то пройти…

Понятно, какой-то вой с крепости девку соблазняет.

Варвара уж было собралась обнаружить свое присутствие и помешать планам охальника, но в последний момент ее что-то остановило. Голос девушки. Звонкий. И тихий всплеск воды.

— Ха-ха-ха, красивый сарафан, а очелье к нему?

— Какое теперь тебе очелье, теперь тебе только венок из трав полевых положен.

Варвара закусила край рубахи вместе с языком. Узнала она этот голос, хоть тот и изменился.

Устинья это.

Макара-горшечника дочка. Утопилась две седмицы назад. Жених к другой сватов заслал, вот она и утопилась. Стало быть, она утопленница теперь, ундина… Варвара хотела сотворить крест, но еще больше подпирало желание узнать, кто ж так бесстрашно с утопленницей говорит.

Любопытство победило страх, впрочем, как всегда, и Варвара, по-прежнему держа в зубах ворот рубахи, чтоб не вскрикнуть невзначай, стала подкрадываться к кустам.

Картина, открывшаяся взору самой осведомленной бабы села, можно сказать, была небывалой.

Устинья — а это была именно она, не обманул слух — сидела на бережку, только ножки в воде держала. По-срамному раздета догола, тело белое, как мраморные ступени в барской усадьбе, косы распущены, блестят на закатном солнышке, в волосах цветок. Красива, что и говорить, даже бабе охота не плеваться, а любоваться, чему дивиться, что мужики из-за таких тонут?

Тут Варвара вспомнила про второго участника разговора и поискала его глазами. Тот обнаружился по пояс в воде, полноватый, с очень бледной кожей, без волос на теле, зато на голове их в избытке, торчащие аж в разные стороны с запутанной в них или вплетенной речной травой. А ещё усы. Длинные ниже подбородка свисают. На тело шёлковая рубаха надета, ворот и оплечье жемчугом расшито. Да это ж… И, словно специально подтверждая ее мысли, «мужик» продолжил:

— Что ты кочевряжишься, ундина? Я ведь могу и не упрашивать, а приказать своей волей. Ибо я здесь хозяин! — Водяник важно подбоченился.

— А! А почему у тебя, хозяин, дно реки как болото? Почему сама река мелеет? И почему скушно так?

— Не твоего ума дело, ундина, к болотнику идти надо, родственника уважить, чтобы поболе воды нам было, а про дно ты верно сказала, вот с сегодняшней ночи и начнете с новыми сестрами уборку. Как раз к празднику управитесь! А то скушно им! А зелено вино девице пить было не скушно? А назло милому топиться не тошно? Вот теперь будешь здесь весь оставшийся срок, что на роду был написан…

Русалка опустила голову, а Варвара — край рубахи вместе с челюстью.

— Ладно, хозяин, давай свой сарафан, покорюсь тебе, — только ни покорности, ни грусти в голосе Устиньи не слышалось. — Только жемчуга покрупнее пусть твои рыбины принесут… И обещай меня не на одну, а на три ночи отпустить! Навестить хочу кое-кого. — Глаза русалки недобро блеснули.

— Не озоруй, ундина, жемчуг будет тебе, отборный, а отпущу… на две ночи. Но ты это, сильно не балуй там!

Ундина подпрыгнула — ноги обыкновенные, никакого хвоста, — в ладоши захлопала, заулыбалась и с шумным всплеском прыгнула в воду. Еще немного поплескавшись — ведь заигрывала с водяником, шалава! — исчезла под водой. Водяник огляделся, улыбнулся хитро:

— «Вот так вот», подмигнул Варваре и тоже скрылся.

Варвара шумно сглотнула, перекрестилась и направилась домой. Ох и знатные новости! Видать, неспокойно будет скоро в семействе Никифора, вероломного жениха Устиньи. Вот только жаль, не удалось узнать, на какую именно проказу подбивал хозяин свою утопленницу.

Той же ночью в усадьбе Лисовского

Лукерья страдала. От всей души. И причин было сразу две. Первая — прикушенный во время последнего переполоха язык ныл, болел, распух во весь рот.

«Типун», — констатировала Степанида, не часто последнее время на селе бывавшая, отцу на мельнице помогавши, и велела прикладывать на язык припарки. Ну припарки, а есть? «Не схуднешь», — окинув взглядом упитанную фигуру кухарки, заметила Степанида.