Лукоморье. Там в краю далеком

Лисовин

Выглядел барин последнее время неважно. Сильно осунулся, взял привычку рот в ухмылке кривить. Глаза блеском нехорошим горят. Днем взял моду спать, а ночью не пойми что делает. Дворня слыхала разное — то плачет-убивается, то швыряется вещами, а то как будто с бабой тешится.

Чудно. А тут еще потрепали волки барскую корову, а барин только глянул и в лес отволочь велел со словами: «Пусть подавятся».

Чудно. Марью Гавриловну из светлицы выпускать не велено, но все едино выпускали. Молодую барыню любили.

А еще, от колодца до крыльца поутру как дорожка мокрая. Словно кто-то воду ведрами таскал да расплескивал по дороге.

Тут еще слухи всякие поползли. Про оборотней. Страшно.

И неизвестно, с чьего поганого языка первым слетело, но пошел сначала слух, а потом и ропот, что барин-то оборотнем стал! И покусал уж многих, только днем не отличить, покуда человек не обернется. И Аринку-то, полюбовницу свою, сам и растерзал!

Человеческий страх вспыхнул соломой, и вот уже собирается толпа посреди улицы и рядится идти барина-оборотня на вилы брать! Лука-то, даром что простой обозник, но без малого двадцать лет назад еще с первым воеводой сюда пришел из стольного града, а до этого в походах побывать довелось, в общем, жизнь видел.

Лука первый смекнул, чем эта беда обернуться может. Сейчас крестьяне усадьбу пожгут да барина на вилы, а потом спалят вои деревню, без разбору на правых и виноватых. А потому, пока народ кучковался да вече¹ устраивал, сиганул быстренько к Крепости, упредить дело нехорошее.

Воевода, надо сказать, быстро ситуацию оценил, выскочил из светлицы одетый, бодрый, саблей препоясанный, урманину своему что-то крикнул по-басурмански и побежал на двор, сам, значит, внушение воям делать будет, чтоб дров не наломали.

А Бьерн-то шапку в руках крутит и тоскливо так вслед воеводе глядит. Эх, неспроста тоже приперся с утреца-то! А кабы узнать! Лука не злобный мужик, не завистливый, но вот любопытство — да, слабость его… Еще раз взглянув с сожалением на удаляющуюся спину урманина вместе со всей интересной информацией, Лука вздохнул тяжелехонько и пошел по крепости искать сыночка. Навестить, пользуясь случаем, да еще кое-какие догадки свои проверить…

***

Гаврила Лисовин сидел по своему обыкновению в нижней зале. Одет лишь в плотного бархата халат просто на исподнее, волосы на голове торчком стоят, глаза горят блеском лихорадочным. Кухарка, стоя в не очень удобной позе, подглядывала в замочную скважину. А что, очень даже страшно. Вона как глазюки-то светятся. И чего-то повадился, сердешный, гостей каких-то принимать по ночам. Как ни вечер, требует яства, вина крепкого, кубки стеклянные, а сам-то чучелом сидит. По всему видать, какая-то гульня² к ему ходит. Сначала Лукерья думала, что из деревенских опять нашел. Ан нет! Четыре ночи на посту впустую, тетешку³ графову подкараулить не удалось.

Вот и сейчас, сидит тюрюхайло⁴, ждет, когда Лукерья стол накроет. Хоть бы переоделся, ну, не ее, Лукерьи, куцего ума дело, мож, той вертихвостке так нравится? Мож, у них, бар⁵, так принято — не мыться. Хотя ране барин завсегда в баню ходил, а когда Аринка к нему бегала, завсегда чан с водой ставить велел. Нечисто дело.

Лукерья поерзала и, подняв с полу груженный снедью поднос, толкнула дверь. Барин дернул головушкой кудлатой, но не повернулся. Сказал как будто собеседнику, которого не было:

— Вот видишь… И сегодня ее нет. Или рано еще? Три дня не бывала. Я все дела забросил, до крепости доехать все недосуг. Подати посчитать времени нету, а она… Поди ж ты! Хочу — приду, а захочу — не приду. Дрянь паскудная.

Ага, Лукерья поставила поднос на столик, медленно начала расставлять блюда и бокалы, ага, значит, и не деревенская. Гулена-то. С крепости, видать, чья-то вольна жинка. Аль вдова… Как вдова или солдатка, так какой тут спрос. Вон Евдокия, солдатска вдова: полсела мужиков у нее побывало, и лупили ее мужни бабы, и волосы драли, и даже ворота дегтем мазали. А той все как с гуся вода. Отряхнется, плюнет еще под ноги и пойдет, гузном⁶ кренделя выписывая. Может, Дунька?

— Ты вот скажи мне, Лукерья, — вспомнил о ней таки сердешный, чтоб, когда на нем черти дрова возить будут, не надорвался сразу, а подоле помучился.

— Вот скажи мне, Лукерья, вот я как мужик — справный?

— Справный, барин, ох какой справный! — и про себя добавила: «Да откуда мне знать, пентюх кудлатый, какой ты мужик, справный иль завалящий. Я с тобой в баню не хаживала, отведи святая Богородица, не приведи добрая Макошь!»

— Вот и я так думаю!..

А то ты бы по-другому думал! У нас и Васька-дурачок думает, что он первый парень на деревне! Но вслух, конечно, промолчать надобно. Зубы целее будут. Э, а чегой-то барин такие вопросы задает? Уж не решил ли ее, Лукерью, в оборот взять, раз зазноба не пришла? Кухарка застыла с открытым ртом от такого предположения.

— Ну ты чего выпучилась, корова? Сомлела? — Барин размашисто хлопнул Лукерью по упругому заду. — О! Крепка ты телом, как я погляжу! Но нет. Не в этот раз точно. Но ты не горюй, Лушка! — говорил Лисовин, тем временем наливая и пригубляя уже второй бокал, первый-то он залпом хлебанул. — Позову как-нибудь в опочивальне посветить. Если хорошо служить будешь. А пока возьми полотна на сарафан, скажешь, я велел. И ступай давай.

Лукерья дверь тихонечко прикрыла, кончик платка прикусила и бегом, бегом подальше. Не то чтобы ее напугали обещания барина, навряд ли дойдет до такого. А коли дойдет, у кухарки давно припасены взятые у Степаниды травки, что немочь мужскую вызывают. Кто, как не Лукерья, подмешать может тайно в кушанье? И все, ничего больше полюбовнику этому не захочется. А отрез полотна, это диво как хорошо!

На полпути вспомнила, что поднос-то и забыла. Надо бы возвратиться. Возле двери в покои опять мокро. Смородом вроде не пахнет, откель вода? Взялась за ручку двери да глазом опять к замочной скважине приникла, и не зря! Так как сидела в кресле напротив барина девка! Лица не разглядеть, но по стану видно, что девка, еще не набрала бабьего соку. А лицом-то бела-бела. Сидит, в шаль кутается, хихикает. А наш-то, наш-то, по зале ходит что кочет дворовый, важный из себя весь, одним глазом на молоду бабу посматривает да все говорит, говорит чего-то. Зубы, значит, ей заговаривает. Ну и пусть. Не ее, Лукерьи, энто дело. Шут с ним и с подносом энтим. Идти надо. Да как от скважины-то этой проклятой оторваться! Ведь не уснуть, коль не узнает, что и как там у барина будет, а главное, пока не разглядит энту бабешку окаянну!