Лукоморье. Там в краю далеком

Переполох

— …Ну их вообще, эти проблемы, что мы всё о проблемах… Расскажите лучше, как вы живёте?

— Если опустить проблемы, то вообще никак.

(Из разговора отцов двух девиц навыданье)

Переполох в палатах воеводы начался аккурат после обеда. Кондрат Данилыч, вкусно покушав под чарочку малюсенькую, ловил мгновения отдыха послеобеденного. дверь распахнулась со скрипом мерзким, Нянюшка вбежала, перепелошннная, с с порога причитать взялась:

— Полиночка пропала!!! Сгинула сердешная!

Стапая нянька, ещё воеводу вынянчила, заливалась слезами как по упокойнику.

— Постой, старая, это как это, сгинула?

Данилыч с лавки приподнялся, развязаный пояс рукой нашаривать стал, соображалось туго, то ли жара, толи после обеда сморило.

— Никулишна, да в своём ли ты уме? Как можно из светлицы пропасть? Отлучалась куда, старая?

— Никуда не отлучалась, батюшка! Вот те крест! Как пришла молодая хозяйка в горницу, села я у дверей с пяльцами, так и сидела, ни придремала даже! Из светлицы то выхода нет боле, токмо в опочивалюню, а от туда дверей вовсе нет, только окошки, и то невелики.

Тут как назло Евпатрид собственной персоной пожаловал. Чай подслушивал под дверью, подскочил на месте в порыве бежать лично поверить, но Воевода его знаком удержал, и на лавку указал, присядь мол:

— Обожди. Посмотреть своим глазом ты всегда успеешь, а вот Никулишну выспросить сейчас надобно, пока чего не позабыла, аль не придумала. Продолжай, Аглая Никулишна, мы с Владыкой тебя слушаем.

Баба чуть успокоилась, вдохнула полной грудью и продолжила:

— Проводила я Полину в горницу, та весела была, с котейкой играла, затем я вышла, не любит когда кто-то в светлице сидит с ней, как бирюк. Дверь прикроет и сидит, книги разные читает…

— Книги? Читает? Кто ей читает? Сама читает? Она что, грамоту знает? — удивлению Евпатрида меры небыло.

— Знает, на трёх языках грамоту знает — в свою очередь удивилась Никулишна — так у нас в Лукомолье, псчитай, все грамоту знают, и парни и девки, даже крестьянские…

— Тьфу, ересь какая, — проворчал Евпатрид головой качая, и посмотрел на воеводу — вот скажи, Данилыч, на кой ляд бабе грамота? Мужа учить?

И, к странности, поддержки у Данилыча не встретил, губами пожевал и снова напустился на Никулишну:

— Вот! Все беды от грамотности вашей! Одна грамотная всякой пакости по книжкам нахваталась! Другая, грамотная, за девкой уследить не смогла!!!

— Да я! Батюшка! — Аглая хватала ртом воздух — да я неусыпно, у двери, словно пёс верный! И всё для неё, для ягодки нашей, уж больно милая да ладная она, и умелая: канителью вышивает, и шёлком, и в хозяйстве разумеет, счёт грамоту знает опять же. А ласкова как, а приветлива... а я то дура, не уберегла... схитили ягодку...

Никулишна опять разрыдалась, шумно сморкаясь в белый платочек.

— Успокойся Аглая Никулишна, никто тебя не винит, просто знать нам надобно, что ж стряслось? Рассказывай.

— Да всё сказала уж. А как стала звать к обеду, не дозвалась, заглянула в горницу, нету, думаю, может в опочивалюне прилегла? Велела киселя овсяного с молоком принести. Думаю, отнесу в опочивальню, как проснётся Полиночка, похлебает киселя овсяного с молочком. Захожу, а там и перина то не примята! Туда сюда, но девка то не мышь! Под сундуком не спрячется! Кликнула я сенных девок, оглядели мы всё порядком, и под кроватью, и сундуки проверили. Нету. Как в воду канула! Точно говорю, схитили. Басурьмане. Для гарему своего. Давяча в книге читала...

— Вот оно, ваше вольное житьё, вот она ваша грамотность! Кто теперь девку замуж возьмёт? Кому больно умная жена нужна — бубнил себе под нос противник бабской грамотности Евпатрид Собакин.

— Да угомонись, ты! Мой сын возьмёт! Да у тебя не спросит!!! Тут девка пропала, не знамо куда! А он по грамотность бубнит!

— Это ты всё подстроил! Это ты её попрятал! И ты, сам грамоте обучил, чтоб девку мне попортить, и, значит, замуж за своего поскрёбыша выдать!

Евпатрид распалился в конец, с лавки вскочил, очами сверкает, посохом об пол стучит.

— Так вот знай! Приданого ни медяшки не получите! Пусть вам грамотность еёная в приданое пойдёт! Жрите!

Дверь хлопнула, погашая дальнейшие крики и высказывания раздражжённого владыки.

Следом тихонько выскользнула Никулишна.

Кондрат Данилыч потёр ладонями лицо:

— Ах, Поляна, Поляна, прости дурака, если б знал, вовсе бы не сообщал Собакину. Это ладно, если ты сговорилась с мамкой-нянькой, да притаилась где-то? А ан нет? Что я Славену скажу? Что Ждан, друг верный, смотришь? Хотели мы с тобой, как лучше, а вышло хуже некуда… Каюсь, глазам не верил, даже, когда скатерть самобранку и ковёр самолёт увидал. Не так проста моя невестка, как кажется. Знаешь, грешным делом, одно радует, не зря Евпатрида звал, уверен я теперь, что чистокровная людская девка, моя невестка, а не кромешница навская, моего сына опутавшая! Пойдём, Ждан, думу думать будем, как дальше быть.

Батюшка церкви святой Парасковеи, главной церкви Новой Крепости, Михаил, был мужик не старый, тридцати пяти лет отроду, с рыжей бородой окладистой, жилист, в плечах широк, росту сажень без одной пяди, от пяток до маковки, силён, нравом прям, но в словах кроток.

Жил батюшка возле церкви, в просторном тереме, с женой Василисой, да тремя детишками. Когда настоятель монастыря Дмитровского в горницу ворвался, семейство чинно обедало. На столе покрытом белой скатертью стояло блюдо большое, с рыбной похлебкой, день был постный, каравай хлеба большими ломтями нарезан, да печёная репка. Батюшка в рубахе домашней, под образами во главе стола сидит. По праву руку от хозяина жена Василиса, с дитём малым на руках, по леву руку старший сын, следом дочь сидит, годов пяти. Хозяин первую ложку черпает, хлебом поддерживая, чтобы капли скатерть не замарали, следом матушка попадья, потом старший отпрыск, и последней дочка меньшая.