Лукоморье. Там в краю далеком

Добрые советы от добрых людей и нелюдей

Ты не можешь рассуждать со своим сердцем;

Оно имеет свои собственные законы и стучит о вещах,

которые интеллект презирает

(из книги судеб)

Домик Степаниды на краю села с невысоким тыном, на тыне, как водится, крынки да горшки сохнут, калитка не запирается. Позади дома небольшие грядки с репой, хреном, огурцами да луком. Капусту Степанида не сажала в этот год, как и в прошлый, ещё весной и думала, что зиму встречать одна будет.

Замужество с Рогдаем сложилось очень быстро, к семейной жизни только привыкала, а по мужу тосковала, хотя ещё только три недели пошло со времени разлуки. От калитки тропка до крыльца просто утоптанная, камнем не выложена. Уложить бы камушком, да цветков насадить. Надо же, стала о красоте задумываться! Ране такого у Сепаниды такого не было, вот матушка, будь ей пухом земля и прахом мир, красоту любила, цветы возле дома сажала… Вему время свое видать.

Дома тоже не шибко богато, Рогдай в этот год собирался новый дом ставить на выселках, ближе к мельнице, Скарб не велик: сундук с добром, прялка, горшки да ухваты… Стол чисто выскобленный, ещё отец делал, лавки. На лавке… кот? Нет! Корогуша! Знакомец старый.

— Это что-ж ты, друг мой ситный, тут делаешь? Вроде, как у меня всё прибрано, поживиться тебе нечем.

— Вот! Вот вы бабы! Ни здоровьичка тебе, ни сметанки…

— Какое здоровьишко? Какая сметанка? Ты же дух?!

— Я кромешник, дура-баба. Домового то и кутьёй, и молочком потчуешь, и не говоришь, что мол дух… Давай сметанку. Чую, что есть. А я тебе шёлковую ленту подарю…

— Ленту? Что я тебе, девка что ли?

— Э… эта лента не проста… Я её у… неважно у кого… взял. Эту ленту, если справа кинуть – река будет, слева – родник с водой чистой, а коли позади себя-болото. Забрать захочешь, горстью с краю воду, аль тину болотную возьми, воду уцепишь, вода лентой станет, ленту сверни, и за пазуху.

— И что это ты так щедр стал на подарочки, а корогуша?

— Да слухи ходят, нехорошие. Лешак вон, окопался в своём логове, носу не кажет, зверьё уходить сразу стало, не любит зверьё без хозяина. Полевички тож, только по вечерней зорьке на поле выбегают, не то, что ране, весь день трудились. Даже домовой твой, только поздоровкался и всё.

— Да она ничего не слышит и не видит! Уже седмицу всё Лисовино и посад кипит! Говорят худое, что мол нечистая сила в Лукоморье разгулялась! Что мол, мор на скотину пойдёт! Что рыбы в реках не станет! Эко? Всю жись рыбы звались, и при том, поклонялись и Роду, и Макоши, и Водяному требы клали, а тут, видали? Рыбы не станет! Водяник ухохочется! А сами то люди? Дары да требы не кладут. А рыбы, да порядку в доме хотят!

Возле печки на перевёрнутом горшке сидел домовой, не старый ещё, в рубахе без пояса, русой бородкой и хитрыми глазками. Степанида сморгнула. Не то бы она в домовых не верила или пужалась, у Мороза в усадьбе хорошо тамошнего домового знала и домовушку. Но чтобы так, в собственном доме…Степанида переложила шитьё с места на место. И так неспокойно, ещё эти вот… Нож, воткнутый Рогдаем в стену возле окна, по прежнему тускло блестел булатом. Значит жив, здоров, торопиться ли домой? На воду посмотреть? Аль к отцу сходить, чтоб под мельничное колесо глянул? Да нет, не о том тревога милого тож прикасается, но боле о себе да о дите сердце трепещет. С чего бы? После смерти не к ночи будь помянутого Лисовина, вроде тревог ничего не предвещало.

Степанида погладила себя по заметно округлившемуся животу, смеркается, лучину бы зажечь… А то ишь ты, корогуша с домовым, сидят, глазами сверкают, переглядываются. Надо кота завести, обычного, серенького, полосатенького. Чтоб не скушно было.

Дверь скрипнула, не успел Рогдай смазать.

Домовой шмыгнул за печь, корогуша вслед за ним, как обычный кот. Подслушивать стало быть будут. И подглядывать. Ну и пусть, не полюбовник чай идёт. В сенях громыхнуло ведёрко.

— Ну вот, а я к тебе, сударушка, с гостинчиком!

Пригибаясь под низкой притолокой двери вошла Варвара. Как всегда нарядная, понёва цветами выткана, как и шаль, рубаха с вышивкой, чиривички кожаные. Скоро девок замуж отдавать будет, а всё наряжается,как молодка. Степанида невольно поджала губы да недостойное чувство зависть, Варвара то не намного по годам старше будет, а вон и дочки, и сынки помощники, и муж. Ну муж то и у Степаниды не худой мужик, и любит, и балует.

— Заходи, сударушка. Щас, взвару налью, с ягодой ставила. А то и сбитню.

— Спасибо, Степанида, давай. Я вот медку в сотах принесла, да ситнего. Хорош нынче хлебушек вышел… а у тебя огурчиков солёного, с того году не осталось? А то я и на медок выменяю. Что? А! Да, опять я на сносях! Фрол только портами потрясёт, так и раз! Уже того этого, солёного охота страсть. Опять восемь лун калину не давить! А ты то, как ходишь? Хорошо? Вот и молодец! Да что там, у перевертышей семя крепкое! Что смотришь? Да, знаю. С той поры, как с самим водяным кумовьями стали, много знать стала. А болтать не хочется. Даже необычно как-то.

— Да уж — сумела таки ввернуть Степанида в непрерывный поток слов гостьи. Видать точно, не достаёт ей болтовни. Меж тем Варвара продолжила:

— А в крепость то, монах приехал, чёрный, схимник, то есть, да не просто монах, аж целый архирей! Да не успев приехавши, тут же права качать начал! Что мол, Поляна то, твоего отца племянница, вроде как дочерью ему является! И, что мы все тут тайно старым богам кланяемся! А чего тайно то? Кто это таинствует? Рощи, как стояли так и стоят, требы, как носили, так и носят, а что не принято кучно ходить в такие места, так испокон веку так заведено было. Дело то очень сокровенное, у всех на виду душу не откроешь и не попросишь чего. Вон, Фрола кум Лука, в церковь, потом требы, и так сколько себя помню! А этот, схимник-то, разорался! Что мол развратом заниматься в бане, аль на Купалу, можно всем вместе, а к богу так сокровенное? Что мол, такого постыдного просить собираешься, если совестно? Дурак он дураком! В баню париться ходят да мыться, а не баловать. На Купалу сами боги ночь ту благословляют, а требы это тайное, только человека да богов касаемо… Я вот чего сказать хотела, Степанидушка, народ у нас… дурной, а этот, грач чёрный, больно уж речист и речи его те Фролу не нравятся. Он и Луку, сотоварища своего предостерёг, я вот до тебя побежала наперёд, потом обегу тех баб, что в рощу ходят… А отец то твой?..