Лукоморье. Там в краю далеком

На кромке у бабы Яги

.

Проглянула зорька утренняя, чуть позолотила тёмное небо. Угомонились твари ночные, только сверчок за печкой напевал что-то грустное. Потянуло холодом по полу, словно дыхнул великан огромный. Горько и холодно на душе у Словена, костерил он себя словами последними, за гордыню свою, за лихость глупую. Посчитал же, недоумок, что просто прячут милую кромешники, проучить его решили, а на самом деле, сидит Полянушка в месте каком безопасном, пусть и далёком, сейчас найдёт он то самое место, Ягая, чай подскажет, доберётся с друзьями побратимами, заберёт жену ненаглядную и домой, честным миром да свадебку играть.

А оно вона, как вышло… Выходит не сбежала лебёдушка белая, а выкрал её Чернобог окаянный, держит в своём подземном царстве, пока он, Словен, думает, что шуткуют тут с ним. Вот дурень! Перевернулся богатырь на другой бок, не спиться. Хоть и тюфяк мягкий свежим сеном набит, и Вадька не храпит вовсе, а Ягая даже травки какой-то дала, выспаться, говорит, тебе надобно, дорога чай не близкая и не простая. Которую, к слову, ещё найти надо.

Тут, правда, Иван подсобить собрался, говорит, есть в царской сокровищнице клубочек волшебный, что любую дорогу укажет, Ягая головой покивала, знамо есть такое чудо, а чтоб значит поскорее вышло, обещала дорожку ему прям в Стольный град до царских палат открыть. Всё вроде гладко слаживается, но на душе всё равно тревожно и гадостно. Словен снова повернулся к проконопаченной мхом стене терема и стал щели разглядывать, да гусей считать мысленно, может удача будет поспать хоть на рассвете, пока Иван явится с клубочком.

Не спал в это время и Иван Царевич, но и за клубочком по неведомым дорожкам не бегал, не спал совсем по иной причине. В сущности причине неплохой, уважаемой, а уж красивой, это точно. Сидела она спиной, обхватив руками голые колени, коса растрепалась, по спине рассыпалась. Толи на реку смотрит, толи вовсе глаза прикрыла… Марина… Морская моя королева.

Иван приподнялся на локте, провёл по девичей спине тихонько, там где бугорками хребет выступает и рёбрышки тонкие просвечивают. Вот ведь, вроде воительница, а такая хрупкая. В лунном свете кожа её неестественно белой глядится, ни пятнышка родимого и волоска на теле. В душе восторг плескается, как пенное вино, кажется, струны гуслей звенят, хочется схватить её, ненаглядную, дерзкую, в охапку и кружить, кружить по высокому берегу, и смех её слышать, звонкий.

Обхватил сзади за плечи, зарылся лицом в светлые волосы, вдохнул запах её.–– Можно я ещё приду?

— Не боишься?

— Боюсь…

— Тогда не приходи…

— Я буду приходить… и боятся…

— А надо ли это, богатырь Иван Царевич?

— Буду приходить, пока не отдашь, что украла.

— Ты про сердце своё? Так прислушайся, стучит в твоей груди, как стучало. Не брала я твоего сердца, царевич.

— Ах, ты ещё и лгунья! Марина Моревна! Украла! И в своё ожерелье из разбитых сердец повесила, ещё и насмехаешься!

— Тихо ты, придушишь ненароком, и будет тут бесславная смерть бабы Яги от рук русского богатыря!

— Погоди, сейчас чуть–чуть придушу, чтобы не сопротивлялась, потом надругаюсь над девичьей красой, а потом…

— А потом я надругаюсь — Марина обернулась, и ловко прикусила ему мочку уха –– как следует, медленно и со смаком… А потом…

— А потом явиться дед Стрибог и надругается над вами обоими! Вы бы это, хоть оделись, да поскорее, я едва ли на три четверти часа его обогнал и то потому, что он меч выбирал долго.

Влюблённые подпрыгнули одновременно.

— Сиверко?!

—Кто это?! Чур меня!!!

— Не поминай предка на кромке, добрый молодец, а то вдруг явится? А будешь ли ты тому рад? Я Хладовей или Сиверко, так по домашнему если, и внук этой почтенной кромешницы.

Говоривший был высоким худощавым юношей, лет двадцати с виду, лицом светел, волосы белые, как у Марины, а вот брови и ресницы тёмные. Борода совсем небольшая, тоже тёмная, только лицо покрывает гладко, не ниже подбородка, губы алые чуть у улыбке растягиваются, льдистые глаза смотрят насмешливо. Одежды на нём чёрные, поясом серебряным прихвачены, на поясе серебряный же рожок.

— Ты, дружок, пояс то поживее затягивай, да мчись стрелой в терем, буди своих побратимов, да бегите, что есть мочи. А то вон видишь, трава уж инеем кроется, быстро дед собрался, скоро нагрянет уже.

— Да, Иван, Сиверко правду молвит, — Морена, уже полностью одетая, свивала волосы в косу — беги до терема, а потом бегите вместе, в сторону, где солнце встает, где смешанный лес обозначится, там в безопасности будете. Наверное. В разговоры, тем более в битву с Стрибогом не вступайте…

— Бабушка, что у них вовсе разума нет?

— Умные–разумные дома на лавках да кроватях почивают, а не шляются по кромке! Иван! Что вылупился, как малохольный? А ну! Живо! Дважды рассказывать Ивану не надобно, в миг подобрался и уже на бегу оборачиваясь прокричал:

— Я вернусь! Вернусь обязательно к тебе, воровка и лгунья! И никуда ты от меня не денешься! Люблю тебя Морская Королева моя!

— Вот ведь шалопут. — Улыбнулась Ягая.

***

Из терема выскакивали, как из дома горящего, едва пожитки прихватить успели. Трава инеем покрыта, как слово молвишь, как пар изо рта идёт.

— Иван, давай живее там! Что копаешься?!

— Други, вы бегите на восход солнца, там где сосновый лес кончится, а смешанный начнётся, там и кромке конец, там вы в безопасности.

— Э друг! Где кромка кончается, мы и без твоей науки знаем. Что значит вы? А ты???

— А я тут нужен.

— Кому?!

— Своей совести. Марина. Не могу её бросить.

— Ты что? Совсем спятил? Промеж первородными кромешниками мешаться?

— И её в это втравил, мне и ответ держать. Иван, что молодой бычок упёрся. Даже в перильце крыльца вцепился, для верности.

— Вы, братья, бегите не поминайте лих…

Бамс. Дно большой ступы, в которой баба Яга по делам своим тёмным летала впечаталось аккурат в царственный затылок. Иван кулем повалился на землю.