Лукоморье. Там в краю далеком

Усадьба Марии Григорьевны.

Усадьба Марии Григорьевны.

Месяц липец или, как ещё его называют, страдник, Мария Григорьевна встретила в своей усадьбе, да уже своей, после смерти папеньки других хозяев нет пока. Пока муж официально не объявится. Перед отплытием Бьёрна в Стольный град, урманин настоял на официальном венчании, без помпезности и шума.

— Не хочу я тебя невенчанной оставлять…

После девятин батюшкиных примерно за седмицу до отъезда, беседа та состоялась.

— Боишься, что не дождусь?

Лукаво улыбнулась Мария.

— Сомневался бы, даже не посмотрел бы в твою сторону. Птаха. Просто пусть это и не море, но в дороге всяко быть может и не гоже оставлять свою женщину вдовой соломенной.

— Что ты говоришь такое?! Не надо… — Мария рот ладошкой прикрыла.

— Я урманин, птаха. Викинг. Воин. А воин должен быть готов к встрече с Одиным, но и торопиться в Вакхалу не след. А ты, жена моя, Птаха, расправишь крылья, будешь орлицею, будешь беречь дом мой, богатство преумножать, детей растить. — Бьёрн обнял крепко любимую за талию и прошептал в ушко — меня любить…

Девушка потупилась, бойкая и решительная там, где многие бабы пасуют, теряются, Мария терялась и робела от жарких слов Бьёрна, даже от взглядов, хотя то, что он говорил и то, что следовало после взглядов ей нравилось.

Урманин меж тем продолжил:

— Ты, наверное, слыхала мою печальную историю? Как потерял я всю свою семью из-за бунта рабов? Тогда я поклялся богам, что никогда в жизни не буде иметь власти над свободой человека. Мои драккары больше никогда не брали пленных. Поэтому нас и боялись. Мы воевали и торговали, мои корабли дошли до Нормандии, я восстановил свой отдаль, пришли ещё люди под мою руку, не всех манит большой мир, кто-то любит ловить и коптить рыбу, а вечера коротать у огня в большом доме. До моих земель седмица пути, морем. Я конунг, по вашему князь. И мой удел богат, сейчас там стоит мой приёмный сын, толковый малый, у него есть семья, и они неплохо управляются с хозяйством, окроме драккаров, есть ещё пять кнорров¹, это торговые корабли, похожие на ваши лодии. А самое ценное, у меня есть мастера, которые умеют строить лёгкие и крепкие корабли…

Лежали они в копне свежего сена, Мария не хотела подавать плохой пример своим людям, приводя мужчину в дом. Бьёрн шутил, надо подавать пример своим людям, как валятся в копнах сена. Девушка приподнялась на локте и пощекотала любимому соломинкой нос.

— Хвастаешься?

— Конечно хвастаюсь! Я тут человек чужой, кто тебе расскажет о том, какой я богатый и хороший? Справным мужем буду! Так у вас говорят?

— А не боишься, что царь не даст согласие, чтоб ты женился на боярской дочке?

Бьёрн, так и не чихнув, несмотря на все старания Марии Гавриловны, отобрал у неё соломинку, наклонился близко и молвил:

— Нет, не боюсь. Ваш царь не дурак, который год меня под присягу в варяги заманивает, гладко ему глядятся мои дракары, да и вои в Порубежье не лишние. А самое для него ценное то, что у меня есть мастера, которые умеют строить лёгкие и крепкие корабли…

И поцеловал крепко. Потом сказал, что думал увести её в свой отдаль, сделать хозяйкой, но край там суров и даже жены конунгов чистят рыбу. По тому он, Бьёрн Ольсен, решил идти под руку к русскому царю в варяги и свой отдаль, тоже под присягу подвести. Против такого царь не устоит никак, отдаст Маньку, как миленький, ещё погоди и земли Лисовинские всучит, чтоб привязать покрепче.

—А коли так? Останешься? — С тревогой спросила Манька.

— Я и так и так останусь, куда тебя, птаху неоперившуюся в те края суровые тащить? Лучше уж здесь крылья расправишь. А землю сыну названому оставлю, возьму с него виру хорошую. Мастеров сюда заберу, тут я уж место присмотрел, где верфи поставить. А вот хозяйство Лисовинское, если царь батюшка накинет, так то твоё, занимайся, я всё одно в том не смекаю ничего… Видишь, какие планы у меня? Жена? На рассвете венчаться пойдём, я уж с Отцом Михаилом уговорился.

Приятные воспоминания. Мария почесала нос, поправила платье, вздохнула: спать хотелось жуть как! Едва петухи первые пропели, но забот много. Намедни голубь от любимого мужа прилетел, писал Бьёрн, что принял православное крещенье, теперь у него русское имя, какое не писал, остаётся надеяться, что не какой-нибудь Федот. Ещё писал, что все земли Лисовинские Царь за ней, Манькой, в приданое отдал так, что пусть смотрит за хозяйством хорошо, теперь она хозяйка полновластная. Потом ещё писал, что целует нежно и куда именно. Вот вспомнила и в жар бросило! Уж поскорее бы воротился!

А пока. Пока Мария Гавриловна направилась в светёлку при кухне, будить Глашку, чтобы та ей кофию с молоком топлёным заварила. Никто так не умел вкусно кофий варить, а Марье Гавриловне последнее время очень он нравился.

На стук в дверь никто не отозвался, хозяйка толкнула дверь, глянуть на всякий случай, наверняка ведь Глашка встала ещё до первых петухов, хоть печь и не надо в такую жару топить, но и других дел не впроворот, вона, сама барыня до свету встаёт, девке сенной сам бог велел. Глашке, как оказалось, бог не указ. Спала она себе сладко в собственной кровати на плече у галанта своего, помощника конюха, имя Мария не вспомнила, а рот рожу его нахальную, точно угадала.

Первая мысль была, а вот и пример твой, Мария Гавриловна! Второй мыслю: «хорошо, что наш, а не посадский.» Глашка даже во сне почувствовав барский взгляд, подскочила, как осой ужаленная. Видно не сообразив спросонья, попыталась спрятать галанта под одеялом, для верности ещё попой придавив. Конюхов помощник малый конечно дюжий, но пресса Глашкиных телес не выдержал, задыхаясь, начал дёргаться, выскочил из-под одеяла с выпученными глазами и тут-же обратно попытался заскочить, но был пойман за шиворот цепкой хозяйской ручкой.

— Имя?! — Властно спросила Марья Гавриловна.

— Федот — ответил пойманный с поличным любовник. Третью мысль Марья Гавриловна высказала вслух, причем с удовольствием.