Лукоморье. Там в краю далеком

Евпатрид Собакин

Лукоморье показалось Евпатриду местом странным, двойственным. С одной стороны очень лепо тут дышится и душа прям поёт, с другой стороны бесовщина, похабщина и ересь на каждом углу!

Навыдумывали себе идолищ да всякой небывальщины, на везде только и слышится, про домовых, водяных, навок и леших! И всё это запросто так, словно всё это и вправду есть.

А Кондрат Данилович, рожа бесстыжая, мало того, что всему этому потворствует, крещёный человек! Между прочим и грамотный, так ещё не постеснялся: принёс свиток, где указ чуть ли не столетней давности, но не отменённый.

По недомыслию, неотменённый тот указ, ещё дедом нынешнего царя придуманный видать, как с большого перепою,так и мерещилось тому, прости Творец, государю, не ведь что.

Так вот, можно сказать носом натыкал его воевода, в тот указ, где прописано, что всем людям земли Росской, без изыску, вольные оне аль крепостные, даётся отныне и далее право каждого на свободу совести и свободу вероисповедания, а также на равенство перед законом независимо от отношения к религии и убеждений.

Вот так вот. Хочешь требы клади, хочешь в храм ходи. И не обязательно, чтоб православный!

В Стольном Граде, а сейчас и не только в нём, не только православные храмы стоят. А тут и вовсе!

Слыхано ли дело! Рядом с крепостью, государевым оплотом, роща есть, а там требы кладут! Евпатрид сам видел, колоски всякие да пирога кусок. Трогать подношения правда не стал, остановило что-то. Но тем не менее!

А эти ихние игрища? Собрались на покос, так трудитесь до седьмого поту, но оне тут, как двужильные, молодежь мало того на покосе рты не закрываются, то песни поют, то частушками парни и девки друг дружку дразнят, так ещё на закате, едва поужинав, идут хороводы водить, иль вообще, на реку купаться!

А тут, случайно, ну ладно, не случайно, а очень даже умышленно, подслушал Евпатрид, что собрались парни и девки в полнолуние идти в лес, к бабе Яге, смелость испытывать! Как бы страда покосная закончилась, будут гулять по этому случаю, а потом пойдут искать на кромке избушку на курьих ножках!

Парни девок оберегать, от кого интересно, от самих себя? А девки про женихов у бабы Яги спрашивать, как будто те, что оберегать идут, не женихи вовсе! Понятно, что просто блуд это, повод ночью в лес удалиться и развратными игрищами там заняться! Или… может оне там тризну какую тайную справлять будут? Курицу там чёрную резать или барана?

Вот это никак нельзя без внимания порицания, а то и наказания, оставить.

К слову о наказании. Прослышал он тут ещё, что местная знахарка, Степанида кажется, а ещё жена коваля местного, Варвара большая сплетница, с нечистью знаются. Поклонение старым богам это одно, а вот знаться с нечистью, это совсем по-другому глядится.

Вот и удумал Евпатрид, что возьмёт с собою монахов, ребят дюжих, что из монастыря его сопровождают, пойдёт и изловит этих бесовских баб! И принуждением на покаяние отвезёт в монастырь! Чтоб знали!

Мысль то хороша была, но что-то не заладилось с самого начала.

Поначалу узнал он, что молокосос тот, что как бы муж Полинки, воеводы сынок, вернулся из своего похода посольского, честь почести, с царевичем.

Евпатрид кинулся было к царевичу челобитную государю передать, с оказией, отписал о тех безобразия, что в Лукоморье творятся; а не тут то было, царевича, а вместе с ним и Словена и след простыл. Хорошо, что вместе с ними отправился и муж знахарки, наймит, это хорошо, дело поглаже сладится, без мужниной опёки.

Но не тут то было, на усадьбе у коваля встретили их не по доброму. Посмотрел на хозяина с дружками Евпатрид, и понял, что лучше даже не пытаться вразумить этого полоумного, недаром и прозвище у него Чума. Хотя дом свой дал освятить, не отказался. К слову Варвары, грешной жёнки его дома не было, как сказала соседка, отправилась та в усадьбу барскую, шерсть теребить, на подённую работу значит.

Странно, неужто коваль так бедно живёт, что жена подёнщицей ходит? Или такой жадный?

Всё разъяснилось довольно быстро, едва добрались до домика знахарки, всё там перерыли, даже в сундуки заглядывали, нет, как в воду канула!

Ответ пришёл так же, от соседки болтливой, что мол Степанида ушла, куда бы вы думали? В усадьбу к Марии Гавриловне! Шерсть трепать! Ушла с двумя узлами барахла, козой да собакою!

Тут поборник правильной веры начал подозревать, что его ни во что не ставят и как говориться, водят за нос.

К Лисовинской усадьбе Евпатрид прибежал раскрасневшись, запыхавшись, и в чувствах самых, что ни наесть гневных.

Добротный забор, частоколом выше роста человеческого ни давал никакой возможности подглядеть, аль послушать, что за тем забором твориться.

Ворота тоже заперты. Справа от ворот калитка, тоже заперта, но там молоточек подвешен, не иначе, как для того, чтоб стучать.

Евпатрид постучал. Монахи позади кучно выстроились, пусть видят, что не просто так всё! Очень решительные действия будут! Если надо, то силой утащит мерзких баб!

Калитка отворилась. Стоит женщина молодая, аль девка перестарок, невысокая, щуплая, в полушалок кутается, но голову гордо держит:

–– Здрав будь отче.

Благословления не спросила даже!

–– За какой надобностью в мой дом явился?

–– Благослови тебя Бог, Мария Гавриловна. А надобность такая. У тебя, дочь непутёвая, две богохульницы обретаются. Мне их забрать надобно.

–– Нет.

Баба даже не шелохнулась! Даже не спросила ничего уточняя! Мол по какому праву, аль ещё что! Ну ладно. Евпатрид кивнул монахам и дружно двинулись на вход.

Не тут то было, за спиной Марии Гавриловны, как двое из ларца выросли два здоровенных холопа.

Потом ещё два. И ещё четверо. И ещё … Евпатрид не посчитал.

–– Это что же ты, Мария Гавриловна, делаешь? Портив воли церкви? Против воли государевой?

–– Скажи, как отче, а причём тут государь? Что-то я людей его не приметила, одни монахи.

–– Хм. Ладно, против церкви идёшь?