Лукоморье. Там в краю далеком

Неожиданная встреча

Неизбежная цена, которую мы платим за счастье, — извечный страх его потерять.

(из книги судеб)

Стольном Граде царства Росского, тоже шёл дождь. Тоже не по-летнему мерзкий и холодный, шёл не переставая с давешнего дня.

Купчиха первой гильдии, Ядвига Йозифовна, Грек –– по покойному мужу, в пристрастиях к философским настроениям замечена не была. Однако видимо дождь на многих навевал не только хандру, но и желание заглянуть в будущее…

Ядвига Йозифовна, бабой слыла жёсткой, хваткой, а самое паршивое, умной.

Когда она появилась в этом городе никто уже и не помнил, и даже не считали её пришлой, несмотря на некую инаковость. Проживши в Стольном граде без малого пятнадцать лет, одевалась она, как хотела, как привыкла, а не как обычай того требовал.

Наряд из платья да станового кафтана сверху, пускай и вечно в чёрных тонах, но с вышивкой, чёрным шёлком по чёрному, кто-то не поймёт такой утончённости, но Ядвигу наряд красил и не скрывал фигуру, а напротив, заставлял засматриваться: хоть и не в молодых годах Ядвига, но статная, это ещё боле взгляд радовало.

Платок, в знак траура по рано ушедшему мужу, на ней тоже тёмный, завязан узлом сзади, под волосами, как девки на покосе делают. Шея белая, в ушах огромные серьги из чернёного золота, белизну шеи оттеняют, брови соболиные, нос тонкий, чуть загибается, как клюв беркута, да ещё привычка, смотреть одним глазом или правым, или левым, по птичьи.

Вот и сейчас она смотрела то одним, то другим глазом на гадалку.

–– Зря не веришь мне, милая…

Старая, морщинки на лице собирают кожу в гармошку, когда гадалка улыбается. Лицо… как-будто и не разглядишь, постоянно взгляд отвлекают то покачивающиеся серьги, то тонкие, узловатые пальцы, что мечут кости.

Ядвига Йозифовна приподняла бровь.

Та-же, не моргнув глазом продолжила:

–– Мои кости, то не люди, оне чай не врут никогда… Вот погля́? Видишь? Гадалка ткнула тёмным пальцем, в белую косточку, баранью «бабку» похоже.

Как-будто Ядвига что-то понимает, понимала бы, сама бы кости кинула. Но бог того не дал. –– Вот, глянь-ко, прям торопиться тебе на встречу, сам того не ведая, муж твой. Не смотри ты так, скоро свидитесь и будет у вас …

–– Щи да квас! Это ж надо! Наглой лгуньи такой я ещё не встречала!!! Мой муж, царствие ему небесное, уж пятнадцать лет в могиле!!!

Взвилась красная от возмущения Ядвига.

–– Уж не знаю милая, сколь у тебя было мужьёв, но кости мои никогда не врут! И ребёночек у вас есть!
Гадалка прищурилась, глядит прямо, как бы на своём стоит.

–– Ах ты свербигузка бессовестна! У меня один муж был! Будь земля ему пухом, а мирское прахом! –– купчиха истово перекрестилась –– брешет в глаза, да ещё упирается!

–– Эко? Одииин? А ещё скажи, что ни с кем до венчанья не сговаривалась? Клятвы не давала? И за второго мужа, при живом первом, чай не девицей выходила и ребёночка родила… ––ехидно так протянула старуха –– вот я тебе и говорю, что скоро, прям торопиться на встречу тебе, –– гадалка припечатала косточку, аж остальные кости на столе подпрыгнули –– Евоный папаша!

–– Ах ты! Ах ты ёнда́ старая!!! Ещё и сына сюда приплела! Да я родила в положенный срок! И то недоношенного! Ах ты гмыра противная!

–– Да как ты смеешь! Вздорная баба!!! Да кому, как не мне знать, как твоя дорога ляжет, если…
Дальше она уже не слышала, тяжёлая дверь захлопнулась, в лицо ударил порыв ветра с мокрым дождём. Ядвига накинула шаль поверх платка, так дождь не чувствовался, женщина неслась не разбирая дороги, как коза заполошная, через площадь, мимо Гостиного двора, скорее в свой дом! Погадала на сыночку, на тебе! Вот тебе и материнское сердце вещун!

Увещевало, да не о том. Разбередила старая карга былые раны!

Сынок родился слабеньким, не доношен, повитуха так сказала; а муж Прокопий обрадовался, сказал, что все недоношенные на диво живучи… только не долго радовался родимый, ушёл рано. Сыночек правда был очень «живучим» ни одна зараза не приставала, а все царапины да порезы заживали тьфу-тьфу, как на собаке.

только не долго радовался родимый, ушёл рано. Сыночек правда был очень «живучим» ни одна зараза не приставала, а все царапины да порезы заживали тьфу-тьфу, как на собаке. А вот теперь рядом нет сыночка, са́мость решил показать, матушкины лабазы да амбары не нужны ему, видите ли! Сам он хочет! А ведь всего то навсего двадцать годочков едва сравнялось… сыночек родимый, Костенька… И что за шило, тебе в одно мягкое место попало? Причем с рождения.

Шмяк.

Ядвига Йозифовна с размаху налетела на темноволосого стройного мужчину: коричневые кожаные штаны, камзол с ненавязчивой вышивкой и перевязью, лицо скрывает большая шляпа, по глаза натянутая по случаю дождя. По обычаю гяурскому одет.

Кого только не увидишь теперь в стольном граде, ишь! Понаехали!

–– Ишь! Прохвост! Смотри куда прешь! –– злобно прошипела Ядвига.

–– Почему про хвост?… с акцентом сказал мужчина и приподнял шляпу, открывая лицо…

***

Чуть более двадцати лет назад.

––Почему про хвост?

Он смотрел такими удивленными глазами, наивными, что юная горожанка Ядвига, дочь жестянщика, смутилась, и пробормотала:

–– Это ругательство такое, неприличное…

–– А разве приличествует приличной девушке ругаться неприличными ругательствами?

Он улыбался, открыто, озорно даже, на местном наречии говорил гладко, почти без акцента, выдавая в себе иностранца лишь мягким произношением. Помог собрать апельсины и чеснок, помог донести корзинку.

А потом, ночью, он приходил под окно, и они говорили, долго, иногда всю ночь напролет, и чем дольше они говорили, тем темнее у Ядвиги были на утро круги под глазами, и светлее улыбка.

Как то раз Ядвига вылезла к нему через окно, и они гуляли… и как-то незаметно позабыв стыд и совесть и обычаи, она стала его. Он что-то говорил про клятвы, про свой род.