Лукоморье. Там в краю далеком

СОБЫТИЕ !

***

Вот уж с неделю гостит Евпатрид в странном доме. Правда странности уже как-то сгладились. Петуха нет в хозяйстве, но на утреней зорьке просыпаются гуси-лебеди, гогочут, крылами хлопают. Потом коза начинает орать дурниной то ли, чтобы покормили её то ли, чтобы подоили.

Хлопочет по кути хозяйка, иногда заходит кто потихоньку, таясь, видать знатная таки знахарка живёт в тереме. А что таясь люди ходят, так чай не на торг, не на ярмарку, видать и ворожбой Моревна не брезгует.

Язычница.

Образо́в-то в горнице настоятель не увидал, в красном углу пусто, хоть залавок-то есть. Ещё на третий день, поставил Евпатрид туда образок богородицы, что собою всегда носил, пусть невеликий, но всё-ж, пусть будет.

Сей день глянул: колосья налитые золотистые у образа лежат. И пряник. Неграмотная баба, Евпатрид вздохнул, как Макоши языческой, дары кладёт.

Да ладно, пусть.

Глядишь примет сердцем богородицу. Старик огладил бороду, улыбнулся, лепо! Не поспорила, не убрала образок, колосья положила.

Распрямил спину, легче уж, почти не болела.

–– Что, добрый молодец, не крутит спину? То-то! Я ж и баю, что на пользу огород то!

Хозяйка стояла на пороге с подойником в руках, подойник из коры березовой, лёгкий. А вот ведра, как положено, из липы мастерёны, те тяжелы́. На своей спине ощутил.

Хозяйка-то, их с купцом без дела не оставила; на четвёртый день, зашла в горницу, где оне со Стрибославом обреталися:

–– Ну, что, добры молодцы? Належались на перинах? Надоть кровь разогнать, чтоб силушка вернулась.

–– Ты что удумала, старая? –– подозрительно прищурился сосед по горнице.

–– Мне это, хозяюшка, и так как бы хорошо, и в силушке уж не испытываю надобности… –– Евпатрид уже хорошо усвоил, что Стрибослав лучше понимает эту ведовку, и коли на подозрение, «кровь разогнать», сразу взял, лучше сразу от чести той отбазариться.

Ну иль попытаться.

–– Не знамо мне, Евпатрид, о какой срамоте ты сейчас подумал, но я баю о том, что коль шевелиться резво не будешь, так и будешь кулем лежать весь свой остаток дней! А ты, славный Стрибогом, щас персонально узнаешь, все мои придумки. Пойдём ка со мной, вспоможешь вёдра принесть.

–– Давай я тебе помогу, Моревна! –– Евпатрид ловко с перинки подскочил, да и замер. В спине опять что-то хрустнуло.

А так от души хотел подсобить товарищу, уж больно он грустный возвращался после таких помогалок. Но спина заставила поморщиться и отступить.

–– Сиди уж. Помощничек. Ищщо навспомогаешься. Аккурат Стрибослав вёдры принесёт и воду на полив таскать будет, а ты вот сорняки повыдерешь. И мне польза, и вам не сидеть!

–– Моревна. Откуда он будет дёргать сорняки? И ты думаешь он знает, как те глядятся?

–– С огороду. –– отмахнулась Ягая –– а ты поливать! А как глядятся, узнает.

Брови у Стрибослава поползли вверх.

Видать что-то сказать хотел, но не сумел, бабка его легонько в спину пихала, у выходу. Вот и повелось с того дня, то огород полить, то воды наносить, то дров наколоть даже, когда видимые дела были справлены, у хозяйки всё равно находилось, чем занять постояльцев.

Сегодня пилили невесть откуда взявшиеся березовые комли на чурбачки, потом на дрова предстоит их расколоть. Пила была острой, двигалась взад вперёд легко, дело спорилось.

–– Скажи, Стрибослав, а тебе часто доводилось дрова пилить?

Купец тряхнул седой гривой, пробормотал себе под нос что-то вроде старая карга, и ответил сухо:

–– До сей поры не доводилось.

–– Гляди как! И мне не доводилось, а как ладно идёт! Как всю жизнь с тобою в паре робили!

Тот зыркнул из под косматых бровей; он, Стрибослав, вообще молчалив был, не больно то в беседы вступал, но слушал внимательно.

–– Вот давно хотел тебя спросить, слыхал я, как ты Творца поминаешь, верующий значит?

–– Как можно не верить в то, что очевидно? Не сам же по себе появился сей чудный Мир, со своим порядком и укладом, с круговоротом всего всяческого? –– Ответил Стрибог, а про себя подумал: «и с людьми зело любопытными и наглыми. Не иначе нам в наказание созданными, чтоб не возвышались в гордыне своей»

–– Веруешь, значит. А почему молитв не творишь? Али ты требы языческим богам кладешь? Перуну да Стрибогу?

«Купец» поглядел очень странно, не то с осуждением, не то с недоумением.

–– Нет. Требы точно не кладу. Особенно Стрибогу.-- чуть скривился и добввил -- И Перуну, тоже.

–– А! значит ты не совсем в грехе заблудший, –– обрадовался Евпатрид –– А молитвы? Почему не читаешь?

–– Почему ты разумил, что не читаю? Тьфу, не молвлю? Зачем их читать? Молитва должна от сердца идти, своими словами. Вы удумали с одной стороны гладко. Это, как если б одному в поле кричать, громко, а вдесятером ещё громче, знамо больше вероятности, что тебя услышат, ну а если вдесятером кричать, то одно и тож надо, чтоб не просто гам был. Да знаю я, что молитву не кричат, это я так, для образности, про задумку, прости, поповскую. Но он… Он не то, что шёпот тихий слышит, Он мысли знает. А коли так, то зачем молитвы выдумывать?

Евпатрид решительно на себя пилу потянул, пила взвизгнула, но пошла. Не первый раз теологический спор возникал у него с сотоварищем. И не всегда он эти споры проигрывал, нет-нет, да и новое для себя открывал, а в чём-то и знакомца убеждал, и был твёрдо уверен, что скоро примет Стрибослав святое крещение. Евпатрид и имя ему подобрал: Гаврила! А что? И звучно, и подходит ему, здоровяку такому.

–– Касатики! –– с крыльца махала рукой хозяйка –– обед поспел! Снедать идёмте!

Надо заметить, старуха бодрая, к слову сказать, така старуха, и сама по дому завсегда кутится, и им с товарищем по несчастью посидеть не даёт. Видать товарищу тоже, эти поливы да прополки огорода, не по душе были. Евпатрид себя увещевал смирением христианским: –– «Ибо послушно выполняя доверенную работу, человек устраняет в себе заносчивость, гордыню, возлюбленное отношение к себе самому.»