Лукоморье. Там в краю далеком

Воевода и водяник.

Утро у воеводы задалось рано и бодро, поднявшись с перины на зорьке утренней, в самый раз на утреннюю разминку дружинных воев поспел, потом водой из колодца окатился, для бодрости.

Бодрости прибавилось даже с лишком, пробежался в оружейную, проверил как что хранится. Потом можно сказать с постели поднял земского дьяка, распределил дозоры на седмицу, приказал дозорным рассказать земскому дьяку, а тому записать тщательно, что видали необычного да странного. Спустился до едальни, велел припасы пересмотреть, да места под новые готовить. Устроил разнос дружинникам за пьянство, которого, к слову, было не боле, чем обычно, то есть весьма в меру, и только в кабаке, после службы.

Таким образом часа за три до полудня Данилыч угомонился и теперь поглядывал в окно, где взору открывалась площадь Пятницкая, большой торг у пристани, тут тоже лавки, и так, с товаром приходили люди, стоит стук топоров, гиканье ремесленников. В это дело воеводе уж не след вмешиваться, потому только поглядывал, строя планы на день, и наслаждаясь свежестью утренней любовался делом, пусть не рук своих, но головы так точно.

Крепость отстраивалась, здесь вокруг площади, больше лавками, которые улочкой вытягивались к посаду, к Южным воротам лавки были в два, а то и три жилья, первый уровень жилья это лавка, второй, третий хозяева живут, за теремом просторно постройки стоят, места много, строятся не теснятся. К западу селились ремесленники, немного пока, но люди то не лыком шиты, понимают что к чему, и Крепость уже городом расстраивается, и водный путь полон. А восточная сторона расцветилась богатыми теремами. С садами да палисадниками, мощёными дворами и даже переулками, резными узорами в разный цвет украшенными. Всё Лукоморье напоминало Кондрату этакую справную боярыню, богатую, немного взбалмошную, пугливую. Ведь стоило чему-то произойти тут плохому или хорошему, в один миг всколыхнётся весь мир мирской, переполошиться, как вот с приездом Собакина было, аль недавние события в усадьбе Лисовинской.

Нынче в крепости и в усадьбе всё успокоилось, Евпатрид, то ли сгинул где, то ли и впрямь в схимники подался. То ли подался и там сгинул. О парнях в совместно с царевичем, тоже ни слуху ни духу, но тут жена сказала, что хоть и тревожно сердцу, но она точно знает, что всё хорошо будет. После пристальных вопросов поведала, что накануне отъезда, ходила она к гадалке, которая чуть ли не раз в сто лет в Стольном граде появляется и, что та гадалка, не только судьбу скажет, но и направит. Данилыч не стал уточнять, сколь тогда лет той гадалке, раз только в сто лет появляется, понятно, что людям голову дурит, но благодарен ей был, хотя бы за то, что жена в крепость приехать сподобилась. Как бы то ни было у них промеж собой в последнее время, Кондрат скучал.

Ефимия после той неожиданной брачной ночи не то, чтобы переменилась, но подобрела как-то, и к нему, мужу с вниманием относиться стала. Наверное, наслаждаясь этим вниманием и забыл Кондрат о своём обещании «старого приятеля» навестить. А тут увидал в окно Марысю, что важно у лотков с тканями прохаживалась, и вспомнил. Совестно стало.

— Что дорогая жёнушка — обратился он к вошедшей Ефимии — надо мне отлучиться на денёк… Скучать будешь?

Лукаво улыбнулся, получив такую же лукавую улыбку в ответ.

— Всенепременно буду.

— Вот и славно, скучай и жди. Доля твоя такая — откровенно подначивал жену Кондрат.

— Далеко ли собрался? Что-то мне блазится, как-то ты робеешь? Уж не свидание ли у тебя? Тайное?

— Тайное дальше некуда. Кому сказать, блаженным сочтут. К водянику иду, повидаться.

— Ну, это смотря кому сказать, я вот не сочту, вовсе.

— Эко как! Не сочтёшь? — хитро прищурился без пяти минут блаженный, — то-то мне показалось тогда, что не жена в мои покои пришла, а мавка какая…

— А! Вон оно что! То-то ты под одеяло прятаться полез!

— Во-первых, никуда я не полез прятаться, во-вторых, спрячешься от тебя, как же! Тем паче под одеялом.

— Цветочки красивые были… жаль завяли… — вроде как не к месту сказала Епифания и потупилась.

— Я кувшинок тебе принесу. Белых! Хочешь?

— А за чем ты к водяному идёшь? Как в сказках, должок отдать?

— Вот вы женщины! Ни да ни нет, угадывай, по нраву будет букет кувшинок? Аль нет? Что улыбаешься? Сейчас завалю на лавку!

— Экий ты ярый! Лучше про водяного расскажи.

— Экая ты хитрая — в тон жене ответил воевода — как сразу разговор уводишь… Да чего рассказывать, дело было лет двадцать назад, даже поболе, аккурат тот год знатно потрепали гуяров, границы наши продвинули… Тогда ещё старый царь жив был, Михайло, вот кто воевать ярый был… А Василий, по обычаю, по миру гулял, удаль молодецкую тешил. Ну не в одиночку вестимо, был и я с ним в сотоварищах. Случилось так, что очутились мы в этих самых местах, да натолкнулись на разбойников окаянных, с той сторонушки, отбиться отбились, но случилось так, что отстали мы со Жданом, да и заблудились ещё… Устали, как собаки, а я ещё раненый, легонько, но всё ж. Вышли к речушке малой, вода чистая-чистая, Ждан мне рану сулейкой смочил, перевязал, а мне то шибко больно было, ну и высказался я, непотребно. А Ждан и молвит, вот место такое, не надо сущности всякие поминать, а то придут, а я такой борзый, а пусть приходят, я мол к столу приглашаю. Хлеб у нас был с собой, луку вязка, да соль и сулейки баклажка. Ну, сказал так, а четверть часа не минула, идёт мужик от речных кустов, рыбин с треть дюжины на пруту болтается, одет нарядно, только мятый больно, и лохматый, и волосья мокрые, и рубаха снизу. Я тогда подумал, рыбу удил, да в реку свалился. А дальше что? Рыбку в глине запекли, лучёк с солью да хлебушек на закуску, и дальше плохо помню. Помню упились мы в усмерть, привиделось нам, что и за сулейкой в какую то деревню ездили… на соме, как бы мужик тот подсказал, и сома привел, и дальше пили, и удины из реки вышли, телешём, и плясали на бережку, а Ждан одной свою рубаху запасную отдал, вот та радёхонька была, а у меня одна гребешок простила, а новый знакомец на неё бранился и в реку обратно прогнал, потом ещё один пришёл, Лешим назвался, а нам то, что уже, сам чёрт не брат, медведя позвали, бороться…