Лукоморье. Там в краю далеком

Приезд Кощея, «разоблачение» Стрибога.

Дни в конце лета жаркие выдались, комары не досаждали даже по вечеру, ветерок даже занавесочки не колыхнёт.

Евпатрид очнулся в той же горнице с престранными картинами, на той же кровати. Болело, надо признать всё, и ноги ломило, и руки с трудом двигались, словно мечом отмахал битву славную…

Причём тут битва? Лет уж сорок не доводилось такого… На бок перевернулся, перина комковатая, подушка мокрая…

А, битва, чудовище адово, в медвежьем обличье… было.

Стало быть выжили и до терема знахарки добрались. С постели поднялся, голову кружило ещё, но двигаться можно не в натугу, одежда тут-же, на сундуке лежит. Оделся неспешно, в окошко глянул — никого не видать, только коза бессовестно кусты смороды объедает.

По коридору шёл по стеночке, слабость таки знать себя давала, шёл к трапезной, на голоса. Стол радовал и глаз, и нюх: исходила паром белорыбица на вытянутом блюде, рядышком, горкой примостилась румяными бочками печёная репка, в плошке блестят солёные грибочки, и пёрышки лука зеленого. У Ягой было заведено каждому гостю свою посуду подавать и ложку. Ложки с собой кромешники не носили.

-- Заходи, добрый молодец, не тушуйся, к столу присаживайся.

Хозяйка улыбнулась ласково и по лавке ладошкой похлопала.

Евпатрид присел у окошка, напротив красного угла. Сиделось ещё не слишком хорошо, слабость давала знать, только сегодня поднялся, неделю его хозяйка выхаживала, всё причитала, что так и сгореть недолго, а новый товарищ, а то и друг, вернее, Стрибослав прям, как верная жена сидел первые две ночи у постели, отварами поил да вставать помогал, по нужде. Вот сегодня поднялся сам.

Напротив бабки разместился мужик годов сорока с виду.

— Эко ты раскрасавец сегодня! И, что это так вырядился?

Ягая оглядела нового гостя словно диковину какую. Тот был одет немного непривычно, на гуярский лад, короткий кафтан, штаны узкие, по кафтану перевязь серебром шитая, да плащ широкий, поверху чёрный, а споднизу синим шёлком подбит. Смотрелся лысый мужик в этом одеянии чудно, худые голенастые ноги торчали из под плаща нелепо, а плащ только добавлял этой нелепицы.

— Я купец иноземный. Надо и наряжаться соответственно статусу.

— Ну, ну. Соответственно. Оно конечно.— покивала Ягая — Ты бы ещё колпак с бубенчиками нацепил. Чтоб уж точно никто не сомневался, что дурачка перед собой видят.

— Что ты привязалась? Чем тебе не глядится? Промежду прочим тебя, Марина Моревна не спрашиваю, отчего ты тут старухою прикидываешься, когда тут все свои. -- Кощей поглядел на Евпатрида, -- а что? Хлеб, соль делит, о мирозданье рассуждает верно, со злобным исчадием тьмы боролся опять же, бок о бок с изначальным кромешником, Самим Сварогом. Да и сам он не прост. Чую в нем силу знакомую. Земистокользу чай не родственник?

Моревна выронила ложку и с укоризной посмотрела на Кощея:

-- Ну и трепло ты, Август! Как есть, вода в жопе не держиться!

Подробности маскарада для Евпатрида устроенного, Кощею обсказать еще не успели.

Евпатрид поглядел на гостя, не донеся кусок белорыбицы до рта. Потом на Ягую.

Стрибог вздохнул, ложку отложил.

— Ну, вот так вот, мил человек… Выходит.

— Выходит, — Евпатрид почесал бороду, окинул взглядом сидящих за столом, –– Стало быть, вы вовсе не люди?..

Происходящее каким то сном казалось, ну а во сне чего только быть не может. И вправду, состояние у настоятеля было как после пары чарок вина доброго.

— Моревна, ты бы на правах хозяйки, винца бы достала? -- как почуял тот, кого он Стрибославом знал. -- А? Под чарочку то оно поглаже пойдёт.

И пошло. Вот прям гладенько так. Как по маслу.

Враждебности какой-либо Евпатрид к новым знакомцам не испытывал, а Стрибослава, так и вовсе товарищем считал, как отрекаться от дружбы, даже ежели человек, вовсе не человеком оказался? Главное ж не подлюкой какой?

Перво наперво заново познакомились.

Выпили за знакомство.

Потом вспомнили победу над исчадьем адовым, выпили за победу и за собственную доблесть.

Кощей, который на Яви Августом Либреем звался, очень сокрушался, что его там, при уничтоженьи исчадья, не было.

Стрибослав задумчиво молвил, что не зря всякая погань на кромку полезла, глядишь, порвётся где-то и на Явь хлынет.

Ягая посетовала, что почитай ныне никто и не смотрит, кромку то.

Вино было зело хорошо, пилось во вкус, славно.

Не, не в питии дело вовсе, Евпатрид к слову последние дни как-то просветлел разумом, как-будто мир, ранее глядевшийся плоским, как на маляке детской, сей миг мир был объёмным и живым, даже чрезмерно, аки на картинах того самого Августа. Это тоже Евпатриду расказали, кто был автором картин чудовищных.

...Вот взять веру. А ведь многие каноны и в древности блюли, только названия другие были.

И праздники те же, был перунов день, стал Ильи Пророка. Чудно?

И по сути то, Творец, он и есть творец всего сущего, понятие необъятное и необъяснимое…

— Закончиться вся эта камарилья, уйду в скит. Буду о вечном размышлять. Книги писать о вере — произнёс в слух свои мысли Евпатрид.

— А что? Так и не плохо, ставь свой скит , тут, аккурат на кромочке или чуть дале, но в Лукоморье тебе тут славно будет.

— От чего так мыслишь, старуха?– Собакин глянул недоверчиво.

Вместо Ягой ответил Кощей:

— Так ведь кровь у тебя, не простая. От того и хорошо тебе, старый на кромке. И телом и душевно.

— То есть, ты глаголешь, что я тоже, из ваших?

— Нет, ты скорее просто из первородных род свой ведёшь. Вот, Морена кровь твою глянет…

— Не дам – насупился Евпатрид.

— Не давай, –– согласилась Ягая, — у меня уже есть, с избытком. Во зло не положу, Слово моё. Да не уж-то тебе самому не любопытно, как оно там будет? Чьих ты корней будешь? А? Вот! То, то! – молвила с удовольствием так, уверенная в правоте своей, но вдруг завертелась на месте, в окно поглядывая:

— Что-то гуси твои, сестрица, не спокойны, гогочут. Неужто ещё кто-то прётся?